— Даже если душа вечно хранит верность, — а я стремлюсь к любви на всю жизнь, — она имеет право изменять… Я понимаю, Рожэ: вас пугает само слово «изменять». Меня оно тоже тревожит. Когда нынешний час прекрасен, так хотелось бы затаить даже дыхание!.. Жаль, что нельзя остановить время навеки!.. Но ведь мы не имеем права это делать… да и не можем, впрочем. На месте не останавливаются. Живёшь, идёшь, тебя подталкивает что-то, надо, надо двигаться вперёд! Любовь от этого не пострадает. Её уносят с собой: ведь она может длиться всю жизнь, но всю жизнь она не заполняет. Подумайте, Рожэ, милый, что, любя вас, я ведь могу вдруг почувствовать (и уже чувствую), что задыхаюсь в кругу вашей деятельности и ваших мыслей. Я не стану осуждать путь, избранный вами, но зачем же принуждать меня идти по нему? Не находите ли вы справедливым дать мне волю, чтобы я растворила окно, если мне не хватит воздуха, и даже дверь (о, я не уйду далеко!), чтобы у меня была своя маленькая область деятельности, свои духовные запросы, свои собственные привязанности, чтобы не оставалась я в заточении где-то на одной точке земного шара, с куцым кругозором, а старалась расширить его, чтобы я могла переменить обстановку, уехать… (Я говорю: если так будет нужно… ведь я ещё не знаю. Но, во всяком случае, я должна чувствовать, что вольна так поступать, вольна этого захотеть, вольна дышать, вольна… вольна быть вольной… даже если я никогда и не стану пользоваться своей волей.) Простите, Рожэ, но, может быть, вы находите, что потребность эта — чепуха, ребячество? Вы не правы, уверяю вас, это сама суть моего существа, дыхание, без которого нельзя жить. Отнимите у меня всё это, и я умру… Во имя любви я сделаю всё… Но принуждение для меня убийственно. Самая мысль о принуждении меня возмущает… Нет, союз двух существ не должен оборачиваться для них цепями. Он должен цвести пышным цветом. Хотелось бы мне, чтобы мы не ревновали друг друга к свободной, деятельной жизни, чтобы счастьем нашим было помогать друг другу. Будет ли это счастьем для вас, Рожэ? Будете ли вы любить меня такой — свободной, свободной от вас?
(«Тогда я была бы тебе ещё ближе!..» — думала в это время она.)
Рожэ слушал её озабоченно, раздражённо, чуть обиженно, как всякий мужчина на его месте. Аннете следовало бы взяться за дело поискусней. Но она так стремилась быть откровенной, так боялась ввести его в обман, что подчёркивала как раз то, что, по её мнению, было ему всего неприятней. И если бы чувство Рожэ было глубже, он понял бы это. А Рожэ, — не говоря уже о том, как уязвлено было его самолюбие, — обуревало двойственное чувство: он не хотел принимать всерьёз женский каприз и испытывал досаду при виде этого духовного бунта. Он не воспринял тревожного призыва, обращённого к его сердцу. Он понял лишь одно: что над ним нависла какая-то непостижимая опасность и что его, собственника, ущемляют в правах. Был бы он поопытней в обращении с женщинами, он затаил бы обиду и наобещал бы, наобещал, наобещал… всё, чего хотелось Аннете. «Обещания влюблённого — пустые слова! Зачем же на них скупиться?» Но хоть и были у Рожэ недостатки, были у него и достоинства: этот, как говорится, «добрый малый» слишком был полон собой, чтобы хорошо изучить женщин, с которыми вдобавок мало имел дела. Скрыть досаду он не мог. Аннета ждала великодушных речей, но с разочарованием заметила, что, слушая её, он думает лишь о себе.
— Признаюсь, Аннета, — начал он, — я никак не пойму вашей просьбы. Вы говорите о нашем браке так, словно для вас он — тюрьма; у меня такое впечатление, что вы только и думаете, как бы из неё вырваться. В окнах моего дома решёток нет, и он так построен, что в нём легко дышится. Нельзя жить, распахнув двери настежь, а мой дом создан для того, чтобы его не покидали. Вы говорите, что вам хотелось бы уходить из него, завести свою личную жизнь, своих знакомых, своих друзей и даже, если я понял вас правильно, иметь возможность бросить, когда вам вздумается, семейный очаг, отправиться на поиски бог его знает чего — чего-то, что вам не удалось обрести дома, — а потом вернуться, когда заблагорассудится… Несерьёзно это, Аннета! Вы это до конца не продумали. Да разве супруг потерпит положение, столь унизительное для него, столь двусмысленное для его супруги?
Рассуждения эти были, пожалуй, не лишены здравого смысла. Но бывают минуты, когда один лишь здравый смысл без участия сердца — бессмыслица. Аннета, чуть уязвлённая, сказала надменным и холодным тоном, скрывавшим её волнение:
— Рожэ, нужно верить женщине, которую любишь; нельзя, женившись на ней, оскорблять её, думая, будто она меньше вас оберегает вашу честь. Уж не воображаете ли вы, что такая женщина, как я, могла бы повести себя двусмысленно, унизить вас? Всякое ваше унижение было бы унижением и для неё. И чем была бы она свободней, тем больше чувствовала бы, что долг её — оберегать ту сторону вашей жизни, которую вы ей доверили. Нужно относиться ко мне с бо́льшим уважением. Или вы не доверяете мне?
