Своей радостной уверенностью Ася возвращала Марку веру в жизнь; нет, не может быть, чтобы эта Италия, эта земля богов и героев, стала такой, какой изображает её пресса, продавшаяся кондотьери, не может быть, чтобы её заменили театральные декорации, намалёванные специально для сценария дуче. Пусть ей заткнули рот, — мы знаем, знаем наверное, что есть тут свободные души, подобные нашему графу Кьяренца. Знаем, что многие живые наделены свободной душой, но мы поостережёмся их называть и упомянем лишь тех, кто, пожертвовав собой, заслужил бессмертие: Амендола, Маттеотти и Лауро[357], братья Икара. Чёрных тиранов и продажных попов великий Данте, столь же жестокий, как и они, но и в ненависти, и в любви сверкающий перлами своего гения, обрёк на вечные муки в созданном им аду; и та же Земля, что родила этих тиранов и этих попов, багровеет розами и кровью святого Франциска. Подлая чернь, терзавшая, как звери на арене римского цирка, благородные жертвы Бурбонов, была родной сестрой мучеников Risorgimento[358] и самого человечного народа во всём мире. Эта священная земля навсегда останется предметом нашей любви, землёй, породившей апостола прав человека — Мадзини. Он, Мадзини, и посейчас живёт в сердцах угнетённых, которые никогда не согнут спины перед угнетателем. И при первой же встрече Марка с одним таким итальянцем, молодым другом графа Бруно, его alter ego[359], его сподвижником по совместной работе на Юге, прерванной насильниками, тот с гордой и печальной улыбкой привёл героические слова Эвфориона: «Бронзовая грудь человека — непобедимая крепость»[360]. И Марк вдруг проникся уверенностью, что все атаки тирании разобьются о стены этой крепости. «Credo… Верую! Верую, что Италия воскреснет. Верую в силу правды и жизни!»
Ася сказала:
— Мы здоровы. Мир здоров. Всё, что нездорово, умирает. Здоровое выживет, здоровое победит. И мы, дружок, поможем ему! Мы оба с тобой призваны в ряды великой армии подметальщиков. Завтра тревога! Пусть каждый подметёт перед своей дверью. И если перед их дверью воняет и эти нерадивые, эти lazzaroni, мешкают, что ж, придётся другим подмести перед их дверью! Если они не освободятся сами, мы их освободим… А пока, ленивец, очисть-ка от ржавчины своё тело. И в полную силу (ведь радость — та же сила) возьмём свою радость!
— Я беру мою радость, — сказал Марк, беря Асю в свои объятия.
Радость вернулась. И, завладев телом Марка, не покидала его больше во время их путешествия. В обществе двух чародеек — кошечки Аси и итальянской primavera[361] — не оставалось места для забот и грусти. Да и какие заботы могут томить человека, раз он знает, что будет делать, и твёрдо знает, что завтра начнёт действовать. Остаётся только ждать этого завтра. Завтрашний день придёт. Так будем же со спокойной совестью, с лёгкой душой расклёвывать и впивать последние часы сегодняшнего дня!
И они впивали их, впивали в три клюва. Даже скворец, бич виноградников, уступал им по части аппетита. Слишком долго были лишены они этих золотистых плодов! А Марк, тот никогда их и не пробовал. Впервые покинул он пределы Северной Франции. Со слезами восторга на глазах он твердил:
— Значит, это правда? Значит, действительно на земле существует красота?
Ася смеялась в ответ:
— Нечего сказать, польстил нам!
Марк пытался смущённо оправдаться:
— Да нет, я не говорю о тебе, не говорю о вас. Вы, вы — мои, я вас уже больше не вижу. Я имел в виду — всё это, всё, что вокруг… (И он обводил рукой небо и землю.)
— Ладно, не извиняйся, волчонок, — сказала Ася. — Я прекрасно знаю, что, будь я в тысячу раз уродливее, ты всё равно любил бы меня сильнее, чем первую красавицу. Это уж от тебя не зависит! Ибо ты мой, а я твоя. Так смотри во все глаза, впивай! Твоя Ася не ревнива. И даже, если тебе так уж хочется, поцелуй в губы какую-нибудь здешнюю девушку с пылающими глазами, мало ли их, с корзиной на голове, идут по дороге, похожие на статую самой Победы, с грудью крепкой как щит и вздымающейся, как парус над волнами. А мне ты принесёшь запах апельсина… или лука, — добавила она. — Но это пустяки! Я не ревную к плодам земным. Твои губы — мои. Так доставь же им наслаждение. Всё — моё!
