Расплатившись с продавцом, Ася и Аннета вместе с Марком направились к мосту; они столкнулись нос к носу с группой чернорубашечников, которые явно выслеживали кого-то; это они минутой раньше смерили Марка дерзким взглядом, на который он ответил тем же. Ася, беспечно болтавшая о купленных безделушках, вдруг оборвала фразу и обернулась: ей почудилось (только почудилось!), что в окошке проехавшего мимо такси промелькнуло лицо старого джентльмена из Лугано, наперсника и друга Буонамико; она не спускала настороженного взгляда с машины, которая стала в нескольких шагах; Ася насторожилась. Но из такси никто не вышел, и пока Ася глядела назад, jettatura (дурной глаз) снова обманул её, и судьба нанесла свой удар спереди.
Когда они вступили на набережную Лунгарно Аччайоли, из-за угла вышел пожилой сутулый мужчина с седой бородкой; его худое лицо типичного интеллигента нервически подёргивалось, за стёклами пенсне блестели близорукие глаза. Он бросал вокруг тревожные, боязливые взгляды. Впереди него шёл мальчик лет четырнадцати — пятнадцати, и его быстрые глаза распознали чёрных птиц, подстерегавших добычу, раньше чем они ринулись на неё. С криком бросился он к отцу, стараясь втащить его в подъезд ближайшего дома. Но шайка с диким рёвом уже накинулась на свою жертву. В мгновение ока мальчика отшвырнули прочь, и он покатился по мостовой. Старика окружили, кто-то ударил его по лицу, разбив пенсне, кто-то лягнул сапогом в живот, и он, согнувшись вдвое, зашатался, взмахнул руками и отчаянно закричал. Стоявший рядом бандит с проклятьями поднял дубинку. Подросток, вскочив с земли, бросился вперёд, надеясь отразить предназначавшийся отцу удар, но дубинка опустилась на тоненькую мальчишескую руку, и она треснула как деревце; и тут же чернорубашечники набросились на ребёнка, его топтали ногами и, наконец, схватив за шиворот, как щенка потащили топить к реке.
Вся эта картина, промелькнувшая перед Асей вихрем кинокадров, сменяющихся на экране, отвлекла её внимание от Марка. Когда она спохватилась, Марк уже бросился вперёд.
На дороге стояли лишь они трое. Прохожие испуганно разбежались, кое-кто боязливо выглядывал из-за угла. Мимо проехала машина, сидевший в ней уже немолодой военный в крупных чинах, с орденами на груди, рассеянно взглянул на убийц и, услышав крики мальчика, взывавшего о помощи, отвёл глаза, а шофёр ускорил ход. Марк крикнул:
— Негодяи!
Сердце опередило Марка, опередило его ноги. Не отдавая себе отчёта в своих действиях, он как снаряд врезался в самую гущу чернорубашечников. Он успел вырвать из их когтей мальчика, чьё тело уже перевесилось через парапет. Но тут же выронил спасённого ребёнка и рухнул на тротуар, прижав к сердцу обе руки. Фашист огромного роста, на голову выше Марка (тот самый, что так внимательно присматривался к нему на мосту), со свирепо выставленной челюстью, обеими руками всадил Марку кинжал под сердце. Обе женщины видели удар. Аннета зашаталась: это её ударили. Ася как тигрица бросилась на защиту своего детёныша; она царапала всеми десятью пальцами мерзкое лицо мясника, вцепилась ему в глаза. Зрители затаили дыхание: её сейчас тоже убьют… Но вдруг всё как по волшебству изменилось. Какой-то человек, который издали следил за всей этой сценой и, очевидно, был главным её режиссёром, внезапно очутился на первом плане. Одного его слова, произнесённого вполголоса, оказалось достаточно. Шайка в мгновение ока рассеялась. Вокруг Марка и Аси образовалась пустота. Они были вдвоём под яркими лучами солнца… А на них взирала, не смея приблизиться, вдруг сбежавшаяся толпа.
Марк был мёртв. Убит с одного удара. Руки его, лежавшие на груди, так и не разжались. Между пальцами пробивалась струя крови. Запрокинувшаяся голова касалась мостовой, широко открытые глаза уже не видели сквозь кровавую завесу запечатлевшегося в них тосканского неба…
Шагах в пятнадцати стояла окаменевшая Аннета, она смотрела на сына, широко раскрыв глаза, она протягивала к нему руки, она не дышала. Потом она задышала хрипло, натужно, как испорченные мехи. Этот хриплый звук услышала толпа, державшаяся по-прежнему на заднем плане. Но никто не двинулся, никто не поддержал мать. А она медленно пошла по направлению к сыну. Ноги, словно парализованные, не повиновались. Каждый шаг стоил нечеловеческих усилий.
Она встала рядом с Асей, которая, не замечая крови, склонилась над своим любимым. Аннета отстранила её движением руки. Села рядом с сыном прямо в лужу крови. Взяла своего мёртвого мальчика в объятия, прижала к груди, положила к себе на колени. И вдруг вся жизнь, а вместе с жизнью боль вышли из берегов, как река в половодье: подняв лицо к неумолимому, пустому небу, она возопила. Возопила, как корсиканская плакальщица. Безмолвная толпа теперь тоже задыхалась от волнения. Но для большинства это было только волнующее зрелище. Ася, потрясённая до глубины души, перестала рыдать и слушала эту lamento[365]. Мать звала сына:
— Вернись, вернись! Не уходи, мой мальчик!
