Она вымаливала, она требовала его от других Матерей, у недоступных истоков Жизни; она, как Орфей, не задумываясь, пошла бы туда искать его. Она целовала Марка, она прижалась губами к кровавой ране, к ручью, струившемуся из его груди. И теперь душераздирающая жалоба срывалась с окровавленных уст. Но глаза её были сухи.
Тогда на сцене появилась полиция. Через минуту толпу оттеснили от моста; движение было полностью прекращено; на третьей скорости по улице Пор-Санта-Мария промчалось такси и остановилось подле двух женщин и мёртвого Марка. Из машины вышел человек, который, надо полагать, и руководил всей пьесой. С обнажённой головой, с торжественно соболезнующим видом он подошёл к Аннете, желая выразить официальное сочувствие; он махнул рукой, и его спутники нагнулись над телом… Жалоба матери оборвалась. Не спуская глаз с «врага», Аннета отстранила его. Она вдруг услышала отдалённые раскаты своего собственного голоса и узнала в них дикие крики Сильвии, вопившей тогда в Париже над тельцем упавшей из окна дочери…[366] Страшное спокойствие снизошло на Аннету. Уста замкнулись. Она поднялась с земли. Взглядом приказала Асе приблизиться. С её помощью подняла тело сына, возлюбленного, любимого. Она взяла его за плечи, Ася за ноги. Не глядя на людей, предлагавших свои услуги, отталкивая их, мать понесла тело к такси. И положила его на сидение. Ася села в машину. Прежде чем присоединиться к ней, Аннета огляделась, заметила позади шеренги полицейских старика и ребёнка, на которых напали убийцы, ради которых погиб её сын. Оба, и старик и мальчик, окровавленные, выпачканные в грязи, смотрели на неё робко, как побитые собаки, и, казалось, просили взглядом прощения. Она медленно и важно кивнула им. Её трагически спокойное лицо как бы говорило:
«Не надо!»
Такси тронулось с места.
В вестибюле гостиницы, на лестнице, на всём пути их следования, — ни души: полиция поспешила очистить помещение. В их номере под самой крышей, где она встречала с сыном зарю и где сейчас хозяйничало солнце-палач, Аннета омыла тело, перевязала рану, одела сына: она не позволила прикоснуться к его телу — к её святыне — ни одной чужой руке. Только Асиной… Но Ася была скорее помехой. Эта привычная к зрелищу смерти женщина была буквально раздавлена происшедшим. Она не могла без рыданий видеть тело любимого, она то и дело падала ему на грудь и осыпала неистовыми поцелуями. Чтобы закончить последний туалет сына, Аннете пришлось запереть Асю в соседней комнате. Когда Аннета, наконец, отперла дверь, она увидела, что Ася лежит без чувств у порога. Она перенесла её, одетую, на постель. Ася, точно изваяние, позволяла делать с собой всё, что угодно. Приступы оцепенения сменялись вдруг приступами бешенства.
А вокруг их двух комнат — тишина. Были приняты все меры, чтобы наглухо отгородить этих двух женщин от внешнего мира непроницаемой стеной тишины. Никто к ним не зашёл. Начальство строго следило, чтобы никто не общался с ними. Отец с сыном, уцелевшие после учинённого фашистами побоища, заходили в гостиницу, но им так и не удалось передать француженкам свою признательность. Аннета с Асей об этом не знали. Происшествие не получило огласки в прессе. Для проформы явился полицейский врач. К вечеру им нанесли визит итальянские власти; они выразили своё соболезнование. Аннета приняла их стоя, с высоко вскинутой головой, спокойная и суровая; у неё хватило сил ничем не выдать своих чувств. Ася вынуждена была удалиться в соседнюю комнату, чтобы не обнаружить своей ярости; бросившись лицом на кровать, она судорожно кусала уголок подушки. В свою очередь пришёл французский консул, чтобы выполнить, хотя бы с запозданием, свой официальный долг. Он записал их показания, договорился с Аннетой относительно гроба, времени выноса и отъезда. Аннета не желала оставаться здесь больше ни часа. Но формальности задержали её до вечера следующего дня.
Пришлось волей-неволей провести ещё одну ночь в этом городе-убийце, в этом каменном городе, который века и века жадно лакал кровь убиенных. (И из этой крови поднялся цветок искусства. Сейчас Аннета готова была растоптать ногами этот цветок!..) Ася тоже решила бодрствовать всю ночь; опустившись на колени, она целовала мёртвые ноги, она причитала неразборчивым шёпотом, и жалоба её становилась то громче, то вдруг затихала; в конце концов её поглотил мрак забытья, и она рухнула в бездну, прижавшись щекой к босой ступне Марка. А Аннета сидела, согнувшись, вперив сухие глаза в бездну. Повсюду мрак: вверху, внизу; мрак кругом неё, мрак в её душе. Её держали чёрные крылья, она была средоточием ночи. Она сама была ночью.
Наступил день. Новая эра. Post mortem…[367] Вставало чужое солнце, которого не успели узнать его глаза. Теперь Аннета принадлежала к другому веку…
