Всё это крайне утомляло. И малейшее усилие вызывало одышку… В зеркале она видела нездоровое, желтоватое лицо, а между зубьев гребёнки пучки выпавших волос (как же они лезут!). На висках пробивалась седина. Она улыбнулась своему отражению презрительно и с состраданием. И только в одном сказывалась её былая энергия — в том жестоком приговоре, который она изрекала этому телу, ставшему отребьем, жалкой ветошью. Она беспощадно обследовала каждый кусочек этой износившейся ткани. И когда рука коснулась живота, Сильвию пронзила острая боль, будто от удара ножом. Сидя голая на краю ванны, она вся скрючилась, пригнулась к коленям и обеими руками зажала больное место. Боль исчезла, скрылась где-то внутри. Но Сильвия всё ещё оставалась в прежнем положении, ожидая, когда боль отзовётся в глубине тела. Наконец она выпрямилась, провела рукой по левому бедру и задержалась у слегка опухшего колена: очень белая кожа была гладкая, сильно натянутая, а вся нога казалась тяжёлой, словно каменной. Вот отсюда, без сомнения, и идёт её вечная усталость. Но усталость была сущим пустяком против того смятения, которое сейчас терзало душу. Откуда оно — Сильвия не понимала. Никаких явных причин нет. Жизнь идёт так, как ей полагается идти. Она, Сильвия, стареет. Силы, здоровье, вся жизнь идут к чёрту. И она знает почему! А когда знаешь почему, и если ты износила себя, износила сознательно, по собственной воле, полными пригоршнями черпая наслаждение, — грех жаловаться; за свои денежки ты получила с лихвой. Сильвия не склонна торговаться, когда ей предлагают нечто стоящее, так же как не склонна торговаться в делах. Не скупится платить!.. Так откуда же эта подавленность?
Целый день она просидела, никуда не выходя. Дома никого не было. Бернадетта с мужем, воспользовавшись троицыным днём, укатили на несколько дней на машине в Байонну. Сильвия в оцепенении сидела перед открытым ящиком письменного стола, перебирая старые письма, роняя их из рук, забываясь над какой-нибудь попавшейся на глаза строчкой. Лоб над бровями ломило. Вдвоём с болью было как-то не так одиноко. Прошёл длинный, пустой день. Вдруг Сильвия очутилась на пороге ночи. Должно быть, временами она впадала в дремоту. Она затревожилась, заволновалась, что время прошло так быстро. Ей захотелось его удержать.
Подали вечерние газеты. Лёжа в постели, Сильвия не торопясь развернула их. Равнодушным взглядом пробежала хронику происшествий. В последних новостях пять коротеньких строчек:
«Во Флоренции француз пал жертвой покушения…»
Она не прочитала ничего (ей показалось, что она ничего не прочитала), кроме этой первой строчки. Да и на неё не обратила внимания. Потушила свет; усталость сковала всё тело, и газета осталась лежать на одеяле… Сон. Бесформенная яма… Или эта бесформенность не что иное, как временное забвение форм, которые следуют друг за другом, без передышки, неотвязно? Ты словно в мешке, связанная и брошенная в пустоту, без воздуха и света; и нет у тебя рук, нет дыхания, нет глаз… И так бывало целыми ночами. Сильвия пыталась выбраться, рвала верёвки, затягивающие мешок, и, обессилев, снова проваливалась куда-то на долгие часы.
Когда же ей, наконец, удалось высвободиться, она зажгла лампу и увидела, что нет ещё двенадцати, — проспала она меньше часа. Невыносимая тоска сжимала ей грудь. Сильвия взяла книгу и попыталась читать. Но глаза её скользнули поверх строк и заметили газету, завалявшуюся на постели. Она взяла её в руки, нашла, не отдавая себе в этом отчёта, строчку, где было напечатано о «французе во Флоренции», и, прочитав дальше: «Рибьер…» — почувствовала укол в сердце… (Только тут она поняла, что уже, должно быть, прочла это имя тогда, в первый раз…) И застыла, держа газету в руке, вглядываясь в каждую букву… Там было напечатано чёрным по белому: «Рибьер… убит на берегу Арно, в стычке с чернорубашечниками…» Сильвия пожала плечами, отбросила газету, снова потушила свет и постаралась погрузить во мрак своё сознание. Что это ей вдруг пришло в голову?
«Вот дура! Вечно что-нибудь придумаю!»
Ведь там чёрным по белому напечатано «Рибьер», стоит буква «б». Сильвия повернулась на другой бок… И всё-таки как-то спокойнее при мысли, что сестра и племянник сейчас находятся в Швейцарии… Слава тебе господи! Эту ночь она несколько раз напоминала себе про Швейцарию. Наконец разум сдался. Но не инстинкт. И Сильвия боялась признаться себе, что каждый раз, как на лестнице раздавались шаги, она прислушивалась, затаив дыхание.
На смену бессонной ночи пришло утро. И всё-таки стало легче дышать. Телеграммы не было. А ведь дурные вести доходят быстро.
Пришла не телеграмма. Открытка. С добрыми вестями. Добрые вести бывают иногда страшнее самых дурных. Поперёк почтовой марки красовался штемпель «Флоренция», и писал ей Марк… Волна крови прихлынула к глазам. Сильвия вдруг потеряла зрение. И снова эта пронизывающая острая боль в низу живота… Сильвия билась в пелене тумана. Ей хотелось прочесть открытку. Но приходилось ждать, когда волна спадёт. Руки тряслись…
