Но не время было смежить глаза и лечь, вытянувшись как он, рядом с ним, не время было сложить на груди руки. Оставался долг, и не один, который надо выполнить. Аннета умылась, переоделась; проследила за тем, чтобы Ася поела, пусть даже против желания. Она заставила Асю поесть. Ася отказывалась, ела, плакала, глотала пищу и слёзы. Но под конец у неё началась тошнота, и её вырвало. Ранним утром принесли гроб в свинцовой оболочке и навеки закрыли свинцовое жилище. Ася, как безумная, выбежала в коридор; она затыкала руками уши. Аннета наотрез отказалась выйти из комнаты; она глядела, как замуровывают её дитя. Не разжимая губ, она шептала:
— Не бойся! Не бойся, дорогой, я здесь…
Затем посторонние ушли, и они остались втроём. Ставни с утра так и не открывали. Никто не пошевелился. Сын, мать и жена. Они лежали неподвижно все трое. Аннета уложила Асю, которая не могла оставаться одна, рядом с собой в свою постель; они лежали на спине и держались за руки. Ася, отупевшая от горя, не воспринимала шумов и криков, доносившихся с улицы, но вдруг начинала дрожать, услышав зловещее жужжание мухи, летавшей по комнате; тогда Аннета крепче сжимала Асину руку. Уставившись глазами в потолок и не видя его, Аннета шаг за шагом прошла с Марком всю его жизнь.
Поезд отходил вечером, в начале двенадцатого. На перроне Аннету с Асей уже ждал французский консул, который взял их под своё покровительство и не отходил от них до самого момента посадки. Им оставили отдельное купе. Высунувшись из окна, Аннета увидела за барьером мальчика со сломанной рукой, жизнь которого спасло вмешательство Марка. Мальчику удалось пробраться на перрон, но к вагону его не подпустили. Аннета помахала ему рукой и сказала консулу, что хочет с ним поговорить. Скрепя сердце полицейский комиссар пропустил мальчика, который вскочил на подножку вагона и, обливаясь слезами, поцеловал руку Аннеты. Он говорил что-то, говорил долго и быстро, но Аннета ничего не разобрала; впрочем, они и не нуждались в словах. Приняв мокрую от слёз руку, Аннета положила её на голову мальчика и громко сказала, как бы призывая всех окружающих в свидетели, что она поручает ребёнка попечению властей; и попросила французского консула сообщить ей о дальнейшей его судьбе. Ей хотелось по возможности предотвратить месть после своего отъезда.
Паровоз дал гудок. Незачем было затягивать эту сцену. Аннета села и опустила траурную вуаль. И во мраке ночи поезд исчез.
В последнее время Сильвия чувствовала себя неважно. Впрочем, она прихварывала уже давно. Но в то утро она проснулась совсем разбитая. Руки и ноги были точно свинцом налиты. Она с трудом поднялась с постели. Где они, былые пробуждения, где былая живость, когда при первом взмахе ресниц сознание освобождалось от власти сна и в то же мгновение, откинув в сторону простыни, голые ноги уже нащупывали коврик, и маленькие крепкие ступни с удовольствием расправляли пальцы? А сегодня, прежде чем встать, она долго сидела в постели вся какая-то обмякшая, потная, задыхающаяся, её знобило, и не было у неё силы даже надеть пижаму. Сделав над собой огромное усилие, Сильвия принялась одеваться, но несколько раз останавливалась и садилась передохнуть. Ей недоставало не столько физических сил, сколько воли. Ибо каждое из тех движений, которые раньше делались чисто механически, одно вслед за другим, опережая мысль об их последовательности, требовало теперь напряжения воли. Рука, поднявшаяся, чтобы расчесать волосы, бессильно падала или застывала в воздухе, и приходилось ежесекундно её подгонять: «Да ну же, шевелись!»
