Писал Марк. Значит, он был жив. Какого числа? Позавчера. Марк был весел, нежен и насмешлив. Он дружески шутил со своей старой приятельницей. Послал ей репродукцию с картины Кривелли «Мадонна со свечой» из музея Брера. Красивая особа, свежая и здоровая, с чистыми, тонкими, но немного суховатыми чертами, с решительным рисунком губ, роскошная и простоватая, восседает на троне под балдахином, по краям которого выписаны гирлянды плодов; красивой и сильной рукой с длинными пальцами она протягивает мальчику грушу.
А другой мальчик (парижский насмешник) писал:
«Узнаёшь?»
И верно, у Сильвии есть сходство с этой мадонной, вернее было сходство у прежней Сильвии! Значит, он до сих пор видит её такою!
Дальше он писал:
«…А вкруг трона плоды твоих побед. Отборный всё-таки груз… то-бишь груши. А маленькая свечечка у твоих ног — это я сам».
(Родной мой шалун! И ведь пишет это на открытке, а не в закрытом письме…)
И он писал ещё:
«Нет! Пожалуйста, не строй такой сердитой физиономии! Прости меня! Я с ума сошёл! Меня пьянит здешнее золотое солнце. А также и всё окружающее — древние камни, юные цветы, прекрасные девы, теперешние и прежние. Ах, до чего всё это красиво! Как хорошо жить! Милая моя старушка, почему ты не собралась с нами? Мне тебя так недостаёт! Когда я увидел тебя на этой картине, я чуть было не расцеловал мадонну. Но поостерёгся сообщить об этом Асе. Подставляй-ка свой подбородочек…»
Да этот безумный мальчишка, должно быть, опьянел от солнца. Как он молод! Как молодеешь, слушая его!.. Сильвия, смеясь, подставила подбородок и поцеловала строчки, выведенные на открытке.
А затем снова мрак, снова тоска… Сильвия сравнила день и час отправления открытки с датой, указанной в рубрике происшествий…
«Нет, невозможно! Даже думать об этом — преступление!.. Ведь меня бы со вчерашнего утра успели известить десятки раз. Просто старая дура!»
Но уже через минуту она соскочила с постели и стала поспешно одеваться; впервые в жизни её трясущиеся пальцы не сразу находила застёжки, путались в крючках. И, даже не выпив кофе (питьё кофе тоже входило в ритуал вставания), Сильвия вышла из дома, засунув за корсаж открытку, полученную из Флоренции. «Дура, конечно же настоящая дура». Ибо, пренебрегая распухшей ногой (а Сильвия разбиралась в болезнях и догадывалась, что дело неладно), она решила пешком подняться на Монмартрский холм и помолиться в соборе. Такой она дала себе обет. Стиснув зубы, она подымалась по лестнице и тащила, как каторжник ядро, проклятую ногу, а под конец просто уже переставляла её руками со ступеньки на ступеньку и так поднялась на все двести двадцать пять ступеней. Она бы охотно поползла на коленях, да побоялась, что не сумеет встать. Она совершенно выбилась из сил. Чуть не теряя сознание, рухнула на колени перед статуей богоматери. Она молилась, молилась… Но ей никак не удавалось дочитать до конца ни одной молитвы. Нить всё время рвалась. Забывая святые слова, она твердила упорно, настойчиво, почти с угрозой:
— Он жив, жив, он жив… Хочу, чтобы он был жив!
Она хотела, чтобы божество подчинилось её приказу. И она повторяла этот приказ до изнеможения. Наконец ей пришлось замолчать совсем, чтобы перевести дыхание. В голове не было мыслей, и не было в сердце слёз. Она вскинула глаза на склонившуюся над ней богоматерь и вспомнила вдруг другую, ту, что так на неё похожа. Ни на минуту её не смутила мысль о том, что подобное сопоставление — кощунство. Она заговорила с богоматерью, как ровня, как будто обращалась к своему собственному отражению в зеркале. Она сказала:
— Он жив. Жив…
Сильвия пыталась подкупить бога. Она предлагала ему деньги и потом что-то вовсе бессмысленное: благочестивые обеты и обеты неблагочестивые; клялась наложить на душу свою и плоть любой послух, предлагала взять на свои плечи любую тяготу, принять любые муки — словом, лепетала что-то совсем уж невразумительное, полубредовое… Но на что всё это богу! Сильвия почувствовала это и потребовала:
— Ведь я-то не знаю? Ты, ты сам скажи. Я сделаю всё, что ты захочешь…
И она бросилась в бездну смирения, заставила себя броситься. Но, едва погрузившись, почувствовала под ногами дно: неглубока же оказалась её бездна. И снова Сильвия очутилась лицом к лицу со своей иссохшей душой, со своим горящим, как рана, «я», которое не может, не умеет забыться. Она царапала ногтями и дух и плоть, надеясь, что хлынет оттуда поток веры, достигнет лика того, кто спит, того, кто может и не хочет, и поток этот принудит его подчиниться её воле. Но поток не хлынул. И тот, кто спал, не пробудился от сна…
Нет, он не спал… Сильвия почувствовала, что он следит за ней из-под приспущенных век… И вдруг над её головой словно прогремел гром…
«Свершилось!»
