Аннета и не настаивала. Ей хотелось одной выполнить свой долг; только она не осмелилась выразить эту мысль вслух. Она отказалась от помощи Жорж, которой не хотелось отпускать её одну, но не решилась отказаться от помощи Жюльена Дави.
Маленькое сельское кладбище. За зубчатой линией ограды, сложенной из камней разной величины, не скреплённых цементом, горбились бугры красной глинистой земли, недавно взрытой плугом. Слышно было, как вдали звякает лемех, ударяясь о камни, и понукает пахарь коня. В зелёных изгородях цвёл шиповник. Тёплый и чистый воздух был свеж, как поцелуй юных уст. А кругом стояла тишина — и в этой тишине сыпалась на крышку гроба сухая земля. Аннета, склонившись, стояла над могилой, она слышала, она видела всё до самого конца. Она шептала:
— Я здесь. Спи.
Ей казалось, что она укутывает одеяльцем спящего в кроватке сына. Жюльена она отправила домой. И, оставшись одна, весь день просидела у могилы. Она думала:
«Мой сын, мой сын!.. Как ты уже далеко! Ты меня опередил. Сумею ли я тебя догнать?»
Ибо перед глазами её словно возникло видение — он мёртвый, совсем как живой, удалялся от неё крупным шагом. Она следила взором, поверх кладбищенской ограды, за силуэтом человека, уходившего через поля. Он взошёл на холм; достигши вершины, силуэт стал уменьшаться и исчез за противоположным склоном. Аннета протянула вслед руки:
— Подожди меня.
Земля поглотила видение. Аннета задрожала и вскочила на ноги. Но глаза её скользнули по могильному холмику, и умиротворение сошло на неё. Она снова села на край могилы… Он здесь!.. Пусть он исчез за вершиной холма. Чрево земли здесь, рядом. Мать сумеет воссоединиться с сыном.
— Мой взрослый, мой большой!
О, как он вырос с тех пор, как она носила его в лоне своём.
— Теперь ты перерос меня… Вчера ещё — мой плод. Сегодня — моё древо…
И она взглянула поверх ограды туда, где на повороте подымавшейся вверх дороги стоял могучий бук, раскинув, как крылья, свои прекрасные ветви; у подножия его, рядом с каменным крестом, присела отдохнуть старуха крестьянка с тяжёлой корзиной. А Аннета нежно повторяла:
— Мой взрослый!.. Поддержи меня! Я так слаба! Мне так тяжело! Я знаю, знаю, я не смею, ты мне запрещаешь… Да, мой храбрый, сейчас я должна быть достойной тебя, так надо… И я буду, буду, раз ты здесь… Не покидай меня! Держи меня за руку… Увидишь, твоя мама не опозорит тебя. Она будет держаться, если ты её поддержишь. Отныне ты — отец. А я твоё дитя… Так пойдём же, мой взрослый!..
Аннета поднялась. С майских небес закапал мелкий дождик, пронизывая её до костей. Он капал также на могильный холм. Он объединял мать с сыном. Как будто каждая капля, что стекала по мокрым плечам и шее матери, утоляла жажду усопшего.
— Всё, что моё, оно твоё — вода и земля. Мы всё делим пополам. Ты даёшь мне свою смерть, а я тебе свою жизнь. Я никуда не ухожу. Лягу рядом с тобой и останусь здесь. Я никуда не ухожу. Идёшь ты. А я следую за тобой. Ты опередил меня… Мужайся, Аннета! Иди же снова вперёд. Туда, куда идёт мой Марк, и я дойду, я верю. Иди же, мой Марк! Старая твоя мать не покинет тебя в пути. Мы были с тобой одним существом. И будем впредь.
И когда Аннета нагнулась и провела руками по мокрой земле, лаская могилу сына, она услышала вдруг, как заскрипел под лёгкими торопливыми шагами гравий; прямо к Аннете шла, спешила, молодая, высокая, тоненькая женщина в глубоком трауре; приблизившись, она произнесла:
— Я пришла… Простите меня! Поезд опоздал на целых два часа…
Аннета смотрела на удлинённое личико и серые глаза незнакомки, которые вдруг сузились, словно предвещая улыбку, но из них выкатились две крупные слезы. Аннета молча ждала: она никогда раньше не видала этой женщины. А та продолжала:
— Я — Рюш[370]. Он меня знал.
Печальное лицо Аннеты посветлело.
— Припоминаю ваше имя. Вы были хорошей хозяйкой для моего бедного маленького шмеля.
Рюш наклонилась (гибкостью она по-прежнему напоминала борзую) и во внезапном порыве, прежде чем Аннета успела опомниться, уткнулась своей удлинённой мордочкой в мокрые, перепачканные землёй, ладони матери. Когда она выпрямилась, на её щеках остался влажный след могилы. Её глаза, глаза китаянки с берегов Луары, мигали, как бы пряча под завесой век волнение. Но Аннета без труда прочла его в глубине молодой души. И, открыв объятия, она коснулась поцелуем этих щёк, на которых её руки оставили след — след сына. Рюш, обняв Аннету, почувствовала под ладонями промокшее платье и произнесла тревожно, как дочь:
— Мать, нельзя здесь больше оставаться. Вы простудитесь. Пойдёмте, я вас провожу.
И она накинула плед на плечи Аннеты. Аннета печально улыбнулась:
— У меня теперь много дочерей.
Рюш ответила:
— Но ни одна из них так сильно не любит и не уважает вас.
Аннета, взяв Рюш под руку, медленно, словно нехотя, пошла с кладбища; она спросила:
— А почему вы никогда не говорили мне этого раньше?
Рюш ответила:
— Я была лишняя. У вас были другие.
— Когда вы последний раз виделись с моим сыном?
— Семь лет назад; мы не встречались с тех пор, как я уехала из Парижа.
— Почему же вы не виделись, раз остались друзьями?
