— Он женился, я вышла замуж.
И поспешно добавила:
— Не подумайте, пожалуйста, что между нами была связь. Я даже не была его любовницей.
В этом «даже» прозвучал оттенок сожаления. Ухо Аннеты тотчас же уловило его. А Рюш, с уст которой совсем нечаянно сорвалось это слово, попыталась поправиться:
— Мне бы не хотелось, чтобы вы так думали.
Аннета взглянула на неё и сказала, продолжая идти:
— А если бы я всё же так подумала, — что тут плохого?
Рюш покраснела:
— Вы правы, я просто неудачно выразилась. Хорошо, я теперь скажу всё: если бы вы это подумали, мне хотелось бы, чтобы так оно и было на самом деле.
Аннета прижала локтем тонкую нервную руку:
— Моя правдивая дочь, даже это не приблизило бы вас ко мне больше, чем ваше признание.
— Ни меня к нему, если бы это было на самом деле… Я ничего не хочу от вас скрывать… И ведь теперь это уже ваше: было его, а стало ваше, и я ваша должница… Случись это на самом деле, я солгала бы, умолчав, что теперь мне было бы не так больно. Но я солгала бы также (вы ведь верите мне?), если бы скрыла от вас, что так, как оно было на самом деле (то есть не было), для меня ещё прекраснее и дороже…
Под дождём Аннета и Рюш добрались до городка, где в маленькой харчевне им предстояло дожидаться парижского поезда. Рюш трогательно заботилась об Аннете. Аннете надо было ещё закончить дела, связанные с похоронами, переговорить с садовником и мраморщиком и поручить им уход за могилой. И она решила вернуться на кладбище. Рюш повсюду следовала за ней, и её практическая смётка очень помогла Аннете.
Дождь перестал. Обе женщины снова долго стояли у могилы и, прежде чем отправиться на вокзал, обошли маленький холмик и сели в стороне прямо в поле. Рюш рассказала, чем был для неё Марк в те минувшие дни и ночи. Говорила она со своей обычной беспощадной откровенностью, точно, ничего не скрывая, не смущаясь, не колеблясь, и рассказ её напоминал твёрдый, чёткий рисунок, без подмалёвок. Полнейшее отсутствие какой бы то ни было сентиментальности и, при всей точности, при всём неукоснительном следовании правде, ни вульгарности, ни наигранности. Память рассказчицы была как непогрешимое, но не безликое зеркало. Склонившись к Рюш, Аннета молчала; сквозь её горе, точно бледный луч сквозь этот дождливый майский денёк, пробилась улыбка; она улыбалась, представляя себе, как двое заблудших ребят среди лихорадочной парижской ночи лежали в постели головами в разные стороны и один согревал в руках ноги другого. Рюш говорила:
— Он меня спас. Я уже шла ко дну. Тем, что я существую, всем, чем я стала, я обязана этой ночи, нескольким дням, проведённым вместе, этой мудрости, этой неожиданной доброте, которую я нашла в вашем сыне. Никогда я ему об этом не говорила. Мы с ним не любители сантиментов. Своё самое интимное — признательность, любовь — мы старались как можно глубже запрятать, чтоб другой не заметил! Это даже может показаться глупым (конечно, каждый из нас всё видел). Но то, что запрятано в добрую почву, растёт ещё лучше. Маленький побег той ночи разросся в моём сердце пышным деревом. И оно здесь (Рюш притронулась к своей плоской груди) — здесь священное воспоминание о тех мгновениях, о голых ногах Марка, касавшихся моей щеки. Я целую его ноги…
И Аннета вспомнила. Другая женщина сказала когда-то похожие слова, сказала давным-давно, во мраке времён[371]. И старая женщина склонила своё усталое чело на крепкие ладони молодой, той, чьё гибкое тело служило изголовьем её сыну.
Теперь Рюш рассказывала о своей жизни. Вернувшись семь лет назад в провинцию, она вышла замуж за молодого талантливого адвоката Рено Кордье. Сейчас у неё трое детей. Она чувствовала, что снова врастает в буржуазное существование, но не желала сдаваться. Она образцово поставила дом, считала это для себя чуть ли не делом чести, но сама не замкнулась в четырёх стенах. Свои способности она отдала на служение мужу, а муж её отдал свои способности общественным делам, организации различных объединений, профсоюзов. Она стала его секретарём, сотрудничала с ним; и окружающие были твёрдо уверены (Рюш не сказала этого Аннете), что она вдохновляет мужа, что она открыла перед ним широкие горизонты. Этот человек благородной души (Рюш твердила, что он гораздо лучше её) с самого начала безоговорочно принял те условия, которые она поставила, заключая их союз: взаимное уважение к личной жизни другого, взаимное доверие, раз и навсегда. Муж честно сдержал своё слово. Отпускал её, когда она хотела, позволял уходить и возвращаться, когда заблагорассудится, путешествовать, встречаться с кем ей вздумается — и никогда не спрашивал отчёта. А это самый верный метод с такой женщиной, как Рюш. Она не могла бы причинить и капли зла тому, кто оказывал ей безграничное доверие. И перед тем, кто не требовал от неё отчёта, она добровольно отчитывалась во всех своих действиях. Муж знал все её мысли. Знал он также, чем был для неё Марк, и сам сказал ей:
— Непременно поезжай, дорогая! Я бы сам с тобой поехал, да боюсь помешать.
