Очарованная душа полностью

Аннета думала о том, какую бы жизнь они могли прожить с Роже. То, чего она хотела и в чём Роже отказал ей, теперь, через тридцать лет, осуществили эти молодые люди. И захваченная своими воспоминаниями, путая прошедшее с настоящим, она произнесла:

— Поблагодарите от меня вашего Роже.

Рюш, не поняв её, отозвалась:

— Не Роже, а Рено. Вы спутали имя рыцаря!

Она проводила Аннету до дома. Было уже поздно. У подъезда они расстались. Рюш наотрез отказалась переночевать в Париже. Она заявила, что ей необходимо срочно вернуться в Лион, и уехала ночным поездом. На самом же деле торопиться ей было некуда. Но Рюш не особенно желала встречи с той, на которой женился Марк. Пусть ты прекрасно знаешь, что никаких прав у тебя нет, пусть считаешь, что ревности ты не подвержена, — всё равно женщина редко становится подругой подруге мужа, с которой он был так близок. Из Лиона Рюш первая написала Аннете, и переписка завязалась. Но вторичная встреча состоялась только тогда, когда Аннета приехала к Рюш.

Самое тяжёлое ещё ждало впереди. Пока сын был рядом, его присутствие зажигало в матери пламя страстного героизма, которое поддерживало её в эти ужасные дни. Пока его тело оставалось здесь, близ матери, сын по-прежнему был её спутником, даже в страдании и смерти; он говорил с ней.

Но, возвратившись с кладбища, Аннета оказалась одна. Пламя вдруг угасло вместе с нечеловеческим напряжением этих дней. Аннета надорвалась, у неё не хватало сил поддерживать перед самой собой вдохновляющую иллюзию. И она поняла, что это иллюзия. И только тут началась смерть.

А ею Аннета не могла дышать. Никогда Аннета — само олицетворение жизни — не могла представить себе (да и кто может?), никогда не могла она примириться с соседством небытия. Когда в своих воспоминаниях она обращалась к тем, кого любила сильнее всех, — к отцу, к Жермену, ей казалось, что она снова повисает над бездной, и снова её охватывал ужас. Но тогда речь шла не о том, что было для неё всем, тогда ещё можно было как-то увернуться.

А сейчас её всё было поставлено на карту и проиграно. Внутреннее потрясение было слишком сильно, она не могла не понять этого. Аннета отлично знала (да какая же мать не знает?), что её сын был для неё больше, чем жизнь. Но ведь это только слова, крик сердца, просто свидетельство любви, готовой броситься в огонь, лишь бы спасти любимого. Не они определяют настоящее место, которое занимает в нашей жизни тот, кого мы любим, и то, что останется от нашей жизни, если у нас вдруг вырвут любимого. Так и Аннете показалось, что у неё не остаётся ничего. Любимый сын был всем.

Даже тогда, когда её материнская страсть достигала апогея, Аннета не подозревала, что это так. Пламя, непрестанно поддерживаемое её пылкой, деятельной жизнью, казалось, может гореть и без этой страсти, — ведь столько раз оно находило себе другую пищу. Но внутренне она ни на минуту не расставалась с сыном. Не отдавая себе в том отчёта, она чувствовала, что он всегда рядом и что он нужен ей, как нужно масло для того, чтобы горела лампада. Пусть пламя иной раз охватывает полог кровати, весь дом. Но очаг огня — лампада. И сын был средоточием огня. А всё прочее — преходящие вспышки.

Когда она теперь мысленно оглядывалась на прожитое, стараясь установить, чем же он был для неё, она не обнаруживала ни одного часа, не заполненного им. За тридцать лет совместной жизни ни одного дня разлуки. И даже до его рождения он жил в ней, жил в сокровенных глубинах плоти как извечный её порыв, как её стремление и её цель, её сущность, смысл её существования… «Любовь, я обрела тебя, я стала тобой, а ты мной, и мы с тобой — одно…» Жизнь со всеми её разочарованиями не могла сломить этой веры. Сын был её двойником, её подлинным «я», лучшим, что в ней было. Хотел ли он этого, или нет, любил ли он её, или нет, соответствовало ли это истине, или нет, — такова была формула её тайной, упорной, её не выраженной словами веры. А сейчас эта вера выразила себя в разящем понимании того, что, раз ушёл сын, ничего больше не осталось.

Всё остальное было лишь густолиственным плющом, обвивающим стену. И вдруг кто-то лишил этот плющ подпорки. Всё рухнуло, всё стало прахом.

Как? Разве нет иных подпор? Стало быть, сама по себе она ничто? Она вложила лучшие свои силы, самые светлые свои надежды в это второе «я». И для первого не осталось ничего. Не напрасен ли такой дар? Возможно. Но что же делать, если рождаешься матерью, и если вся твоя жизнь целиком, нерасторжимо сплетена с сыном? Кто же другой поможет тебе связать оборванные нити? Даже Сильвии только на короткие минуты разрешалось проникать в тайны этой жизни, но свой насущный хлеб делила Аннета с одним лишь Марком. А все прочие были пришельцами с недавних пор. Любовь Жорж согревала Аннету только последние три-четыре года: вся её прежняя жизнь была для девушки неведомым миром. А в этом мире у Аннеты не осталось уже ни одного живого существа. Этот мир стал пустыней.