Много ещё ей предстояло пересечь пустынь. И самые бесплодные лежали впереди, и она всё приближалась к ним по мере того, как ноги уносили её прочь от рыжих песков, под которыми струится кровавый родник. В часы скорби человеческий организм в целях самозащиты приобретает свойство опьяняться своим горем как алкоголем. Но опьянение проходит, а организм становится ещё более слабым, ещё более подавленным. Наступают месяцы серенького, угрюмого, душного отчаяния. Но в этих месяцах, неделях и даже днях бывают свои просветы. Иначе просто нельзя было бы жить. Природа оказывает человеку своё палаческое благодеяние — она хочет, чтобы душа отдышалась, прежде чем снова перестать дышать, согласно тому беспорядочному ритму, который медленно обретает равномерность. Волна периодически спадает и подымается вновь. Аннету то затягивало вглубь, то выносило на поверхность. Но эта зыбь вскипала далеко от берегов. Она не переносит чужих взглядов, и чужие взгляды сами отвращаются от неё. Скорбь океанских масштабов сродни радости, переполняющей человека: ни та, ни другая не позволяют делиться собой. Человек живёт наедине с ними и сам ищет одиночества.
Аннета жила одна. Ася жила одна. Каждая — отдельно. Каждая уединялась со своим покойником. Он был в двух лицах для двух этих женщин, которые любили его и обладали им, — для той, что выносила его в чреве своём, и той, чьё чрево выносило его ребёнка: для двух женщин — хозяек его жилища.
Аннета целыми днями не выходила из дому, она жила в окружении материальных воспоминаний о сыне — его одежды, бумаг, которые она разбирала; она переживала всю его жизнь, известную ей лишь отчасти, ибо, как ни близок был он с матерью и женой, он хранил про себя большую часть своих духовных исканий. Гордость мужчины. Но и женская гордость не уступит мужской. Каждому своё. Никто не обязан делиться плодами, которые приносит его дерево. А какими тайными ходами движутся соки, это уж моё дело.
Она перечитала все его письма и черновики, разрозненные листки дневника, куда он иногда, когда выпадало свободное время, записывал впечатления дня, часа. Его переживания, долги его сердца, его мысли стали её достоянием. И, чтобы ещё больше приблизиться к нему, она решила обойти всех, с кем он дружил. Многие из них умерли или исчезли…
Но однажды под вечер в калитку моего маленького домика, приютившегося на берегу Женевского озера, вошла немолодая женщина; её близорукие глаза глядели кротко, щёки запали, как у мадонн да Винчи, а уголки губ приподымала трогательная улыбка, та улыбка, где нежность и печаль сливаются с вопросом: «К чему?» Я узнал её с первого же взгляда, и мне вспомнилось, как она по камушкам переходила ручей, опираясь на плечо сына. Она подошла ко мне с той горделивой непринуждённостью, которая отличала римских матрон и была присуща Аннете. Но я угадал в ней (после первых же фраз, которыми мы обменялись) трогательную застенчивость, искавшую слов для извинения. Она сказала:
— Я не имею права тревожить вас. Простите меня. Но я не в силах была устоять. Я мать одного из тех, кому вы помогли.
— Ещё пять минут тому назад я не знал, что вы придёте, — ответил я. — Но сейчас, когда вы пришли, мне кажется, что я вас ждал.
Её лицо осталось спокойным — она не позволила волнению выйти на поверхность, — лишь близорукие зрачки расширились.
— Вы же не знаете, кто я, — возразила она.
— Знаю, — ответил я. — Вы — Марк Ривьер.
К её лицу, пожелтевшему за эти долгие дни одинокой печали, вдруг прихлынула кровь, на щеках выступили два тёмных багровых пятна; и я понял всю неистовую страстность этой крови.
— Как, как вы могли?.. — произнесла она. — Как вы могли узнать? Я же не похожа на него.
— Он живёт в вас. Пусть жилище внешне не напоминает его. Но он там. Он смотрит на меня через окно.
И я сказал правду. Я видел его за окнами этих глаз… Закон бессознательного миметизма формирует лицо человека, неведомо для него самого, по образу и подобию любимого, того, кем мы одержимы.
Аннета произнесла:
— Какое счастье, что вы так сказали! Значит, он здесь? (Она прижала руки к груди.) Значит, мне удалось его сберечь?
И мы умолкли. Аннета была слишком взволнована. Не желая её смущать, я отвёл глаза. Её рука на мгновение нерешительно повисла в воздухе, затем нашла мою руку.
— Спасибо, — промолвила Аннета.
— Я вас уже видел, — сказал я.
— Где же это? — спросила она.
Я рассказал о нашей встрече.
— Значит, ваши глаза были свидетелями моего счастья, — проговорила Аннета. — Сохраните его для меня! Когда меня охватит тоска, я буду знать, что оно под вашей охраной; и, может быть, вы разрешите мне приехать снова, убедиться, что оно ещё живёт.
Затем она добавила:
— Я тоже вас видела. Нет, не тогда. Не ваше лицо. А вашу доброту по отношению к моему мальчику. И ваш отблеск в его уме.
— Но я сделал так мало.
— Когда он бродил точно потерянный, это «мало» было перстом, указующим путь.
— Теперь разрешите мне задать вам вопрос: как вы об этом узнали?
— Он написал сам. Хотите прочесть? Я переписала специально для вас. И я принесла также ваши письма к нему. Простите меня! Но я их прочла.
