— Они ваши. И если, как вы говорите, я указал ему путь, так не сердитесь же на меня, что путь этот привёл к бездне.
— Вы не могли этого предвидеть.
— Да, я не предвидел той, что подстерегала его на берегах Арно. Но всё равно его путь лежал среди бездны.
— И, зная это, вы сказали ему: «Иди!»
— Сказал. Я не мог иначе.
Аннета потупилась, потом вскинула голову:
— И я тоже, я тоже бы так сказала. Таков уж был его путь. Когда я его зачала, когда я родила его на свет, когда я видела, как он растёт, становится взрослым человеком, уже тогда я знала, что его путь будет чреват опасностями. Да иным он и не может быть в наши дни, разве только для подлецов и трусов. Сколько ночей я заранее оплакивала его смерть. Но я надеялась, что она помедлит прийти, подождёт хотя бы моей. Для меня мучительна мысль, что она не дала ему пожить. Унесла его как раз тогда, когда он только что вступил в свою зрелую пору, когда в нём только что зажёгся свет и он не успел пролить его вокруг себя.
— Он пролил свою кровь. И эта чистая кровь — тот же свет.
— Та, что любила его, его молодая жена, омочила этой кровью свои глаза. А я, мать, омочила губы.
И я увидел двух женщин, упавших на труп любимого, и кровь мертвеца на губах у одной, а у другой — вокруг молодых золотистых глаз…
— Разрешите мне, — сказал я, — коснуться губами ваших рук. Они трогали его.
Я поцеловал её ладонь. Она поднялась. Я спросил:
— Вы уже уходите? Сейчас?
— Сегодня больше не могу. Мы в нём уже приобщились друг к другу.
На пороге двери, которую солнечные лучи окрасили в пурпуровый цвет, я спросил:
— Я вас ещё увижу?
— Да, мы ещё увидимся!
Она ушла.
Она писала мне. Два-три раза в год — и обязательно накануне годовщины — коротенькие письма, вернее, несколько строк. Ко мне она больше не приходила. Да и я встречался с ней редко. Мы не нуждались в словах, мы, как она сказала, приобщились друг к другу в её сыне.
Она прониклась жизнью Марка, его смертью. Она научилась понимать его миссию лучше, чем понимал он сам. Он пал до начала битвы, пал как парламентарий целой армии. Белый стяг непротивления, окрашенный его собственной кровью, стал теперь алым стягом миллионов тех, кто принесён в жертву. Аннета не колебалась. Она подхватила знамя. Нельзя оставаться вне битвы. Искусство и вера, чистая мысль и природа, все они — словно сень огромного древа, словно источник, к которому усталая душа приходит отдохнуть и утолить жажду. Но никому не дано права отгораживаться сенью. Жизнь — там, где людское горе, людские битвы, она под солнечным светом и шквалом.
Ася тоже несла в одиночестве тяжкое бремя скорби. И ничто не могло его облегчить. Печаль не сближает, она отрезает тебя от людей.
И некому, некому сказать о
Однако в первое время Ася не могла оставаться одна в квартире, где они жили вместе с Марком. Её охватывал ужас. Каждую минуту она обнаруживала его несуществующего! Каждое движение приводило к краю бездны, и ей чудилось, что она вот-вот оступится и упадёт. Дыхание перехватывало в груди. Либо рухнуть в бездну, либо бежать. Ася сняла комнату в гостинице. Она наотрез, без всяких объяснений, отказалась переехать к Аннете, которая звала её к себе. И Аннета не стала настаивать. Она поняла. И даже не спросила вторично новый Асин адрес, так как на первый вопрос Ася ответила молчанием. Им обеим требовалось время, дабы притупилась первоначальная острота боли. Как и Аннета, эти первые недели Ася была живым мертвецом.
Но она была слишком молода для того, чтобы жить так до бесконечности. Однажды ночью она прибежала к Аннете, запыхавшаяся, худущая, зубы у неё стучали в ознобе, она растерянно жалась к свекрови, как бы ища на её груди прибежища от тяжёлых мыслей. Аннета поставила для гостьи раскладушку возле своей постели. Но и этого оказалось недостаточно. Ночью пальцы Аси судорожно сжали руку Аннеты. Женщины не разговаривали. Они держались за руки, и обе как бы брели по краю бездны, связанные одной верёвкой.
