Утром Ася вернулась к себе в гостиницу. Но ещё не раз она с наступлением ночи прибегала к Аннете. Потом решилась вернуться на свою прежнюю квартиру, квартиру умершего Марка. Но по вечерам она приходила к Аннете обедать; и если в этот день она была слишком взбудоражена, то оставалась ночевать и устраивалась на диване. Наконец она совсем перебралась к себе. Было решено, что малыш временно останется у бабушки, где Ася видела его ежедневно. Однако временное житьё превратилось в постоянное, хотя об этом не было сказано ни слова. Причин к тому, самых разумных, было предостаточно: присутствие Вани облегчало горе Аннеты, да и по всей видимости мальчик чувствовал себя лучше у бабушки, чем у матери. Ася охотно обвиняла себя в отсутствии педагогических способностей, а Аннета, которая сначала старалась незаметно привязать Асю к ребёнку для её же, Асиного, блага, теперь не настаивала: её эгоизм искал благовидных поводов для того, чтобы удержать Ваню при себе.
Как же проходили Асины дни? Слишком деятельная была у неё натура, чтобы до бесконечности перебирать воспоминания. Она начала приводить в порядок все свои бесценные реликвии, все бумаги Марка, но скоро потеряла вкус к этому делу и бросила всё на полдороге — порядок и беспорядок, вернее страшнейший из беспорядков; в её квартире ничего невозможно было отыскать! Да и напрасно она старалась: весомость вчерашнего дня растворялась в прошлом, а она, Ася, продолжала идти вперёд. Из прошлого она могла унести с собой только то, что не противилось движению вперёд.
И прежде всего этим багажом оказалась ненависть против убийц, жажда мести, — жажда отомстить тем, кто похитил её Марка. Но где и как их подстеречь?
Даже те, кто именовался «хорошо осведомлёнными», возможно, были осведомлены меньше, чем думали окружающие. А если и были, то отнюдь не жаждали славы причастных к «тайнам богов». Жан-Казимир, которого не так-то легко было прижать к стенке, уверял теперь, что он вовсе не предвидел никакой катастрофы; он даже пытался преуменьшить значение своих собственных предостерегающих слов, сказанных накануне отъезда Ривьеров; просто, уверял он, это были, так сказать, советы соблюдать «осторожность вообще», подсказанные ему «опытом вообще». Но когда Ася, гневно раздув ноздри, тесня его в его же редуте, пожелала узнать, что это за «опыт вообще», Жан-Казимир уклонился от прямых ответов и стал туманно распространяться о неизбежных опасностях, которые грозят тому, кто угрожает интересам сильных мира сего.
— Вы знаете их не хуже меня.
И тут же добавил:
— Но они не имеют никакого отношения к прискорбному случаю, жертвой которого стал Марк.
Есть такие эпохи, когда «несчастные случаи» становятся эпидемией. Такой же случай сразил Тимона… И прочих убитых «по ошибке» или «в силу стечения обстоятельств»… Не Дзара же наведёт её на след преступников! Он прислал соболезнование, словно дело шло об обычной железнодорожной катастрофе… Много лет спустя Ася встретилась с Дзара в Америке, и под её напором он дал уклончивый ответ, из которого, однако, можно было вывести заключение, что удар шёл из более далёких, более высоких сфер, чем «хозяин».
— Откуда же тогда? И кто у вас в Италии больше хозяин, чем сам хозяин?
Дзара пожал плечами:
— Он даже не хозяин над своей полицией!
Но пока что ничего не было известно. Молчали все — и те, кто знал, не будучи причастным, и те, кто делал вид, ничего, быть может, не зная… Ася в ярости стискивала зубы. А впрочем, что ей надо было ещё знать? Она знала только, что Is fecit cui prodest[372]. Знала если не
И Ася убеждала себя, что, присоединившись, она последует воле Марка, выполнит его завещание: то, что не успел сделать он, сделает она. Таким образом, душа усопшего, как верили в старину, не только будет отомщена, но и будет питаться за счёт действия, ибо действие и есть жизнь, та жизнь, которую у него отняли. Ася совершит возлияние кровью, своей собственной кровью, которая жаждет пролиться, и сверх того, если сможет (а она сможет), кровью врага.
Но месть и жажда действия не могли заполнить смятенную душу Аси, душу, которая соскользнула с оси и должна была создать себе новую ось, чтобы действовать. Днём и ночью её рука невольно искала руки спутника. И даже находила его тень, его дыхание, его горячее в ночи тело; и всё же это не был Марк, дрожащие руки обнимали лишь пустоту. Ася не знала утомления. И, чувствуя, как приливает неумолимый поток жизни, взбухавший день ото дня, как размывает он плотину, Ася, одичалая и возмущённая, прижимала к груди сжатые кулаки, и её грыз голод, голод по Марку, по спутнику. Но с каждым днём всё менее яростно сжимались кулаки, всё менее яростным становилось возмущение. Должен же был прийти спутник. Надо жить! Ася твердила:
«Жить для Марка».
Она произнесла эти слова, стоя перед зеркалом, и, произнося их, вздрогнула всем телом и плюнула на своё отражение.
