Это был молодой американский инженер, несколько лет проработавший в Советском Союзе; приехал он туда по делу, но был захвачен героикой труда. Говард Дрейк прибыл в Россию, пропитанный спесью американского технократа, для коего массы, подобно всему материальному миру, являются лишь инструментом в искусных руках мастеров техники. Как человек честный, Говард признал, что если он там учил людей ставить человека на службу машине, то они в обмен обучили его ставить машину на службу человеку. Эту старую истину американский индивидуализм всегда считал своим изобретением, но как-то постепенно забыл о ней. А ведь никогда не поздно вновь её усвоить, и американец усвоил, пройдя школу у своих учеников в стране, где старый мир стал юным. Этих русских материалистов, этих безбожников, против которых идеалисты Европы и Америки шли крестовым походом, Дрейк с каким-то непонятным удовольствием изображал как самых беспримесных идеалистов, идеалистов бессознательных, в противоположность скрытому, салонному материализму западных ханжей и благомыслящих мещан.
Аннета попросила Асю познакомить её с Говардом и увидела высокого рыжего малого, с наивным смеющимся взглядом, человека, в котором, как и у многих его соотечественников, удивительнейшим образом уживались хватка ловкого предпринимателя с цельностью и умилительной свежестью чувств. Он по-настоящему влюбился в Асю и нисколько не замечал разницы двух натур и двух рас: отвергая предрассудки, свойственные его соотечественникам, он желал уверить себя, что все расы одинаковы, и полагал это с тем же самым слепым упорством, с каким его сородичи полагали себя расой избранной и отказывались признавать равными все прочие. Однако он понимал в какой-то мере, что брак с женщиной, за плечами которой была недолгая, но богатая опытом жизнь, несёт с собой известный риск (можете не сомневаться, Ася от него ничего не утаила! Её честность граничила с пороком). Но Дрейк шёл на любой риск.
В нём жила не только нелепая и непобедимая вера влюблённого мужчины, но и американца, уверенного в своих силах; а это, если хотите, лучший способ убедить других, что вы сильны! И (черта действительно приятная) он относился с чисто американским уважением к женщине и к привилегиям, которые особи мужского пола англосаксонской расы охотно предоставляют особям противоположного пола, дабы повысить им цену в своих собственных глазах.
Аннета ласково сказала Асе, что ей повезло не по заслугам, и, поспорив с ней на эту тему, одобрила её выбор. Она стала сейчас, при этих обстоятельствах, настоящей матерью для Аси. И принимала в расчёт одни лишь интересы своей дочери.
О её покойном сыне они не заговаривали. Первой заговорила Ася; уметь молчать о том, что похоронено в самых тайниках твоей души, о том, что причиняет тебе боль, не принадлежало к числу её добродетелей. Она сказала:
— Боже мой, боже мой!.. Бедный мой Марк! Если бы он знал, как бы он мучился!..
Губы Аннеты судорожно искривились, но она тут же овладела собой… Неловкая всё-таки эта Ася! Как же она умеет терзать себя и других, анализируя свои поступки, но не желает отказаться от самих поступков, которые её так мучают.
— Марк тебя слишком любил и не мог не желать твоего счастья, — возразила Аннета.
Но Ася стояла на своём:
— Я ему не верна…
— Там, где он сейчас, такие слова не имеют хождения… Какие могут быть у него права собственника!
— Но там, где я, там я изменила себе.
— Измена — та же жизнь. Успокойся.
— Не успокоюсь. Я его любила. Отдала себя ему. Связала себя.
— Освобождаю тебя от твоих пут… Недолго, однако, ты будешь свободной.
— Не могу я быть свободной! А если я несвободна, я страдаю. Как это удаётся вам?
— Я изнашиваю свои узы.
— Нет! Я уж скорее изношу свою собственную кожу. Мои узы врезались мне в тело и причиняют боль; а без них я не могу. Я сброшу их только вместе с жизнью.
— Живи с ними! Люби свою боль! Ты создана для неё. Неужели ты могла бы пожелать жизни без пут, без бунта против твоих пут? О милая мука!
— Милая мука?.. Да, я — мука. Мука для себя и для всех, кого люблю… А вас я люблю… Но я не понимаю, как вы-то, вы можете меня любить?
— Что же поделаешь! — ласково рассмеялась Аннета. — Я такая же, как ты. Я люблю свою милую муку (Аннета прижала Асю к груди). Она меня молодит. Оставайся же такой как можно дольше.
Они обнялись. И убелённая сединой была, пожалуй, моложе черноволосой.
