Вставали и другие, более важные, вопросы. Под угрозой оказывалась дружба Аннеты и Сильвии. Было ясно, что всякая независимая девушка вряд ли была бы принята в этой среде, а швея тем более. Тщеславные, чопорные Бриссо ни за что не допустят, чтобы у них или у их невестки была такая позорящая их родственница. Пришлось бы утаить её. А Сильвия не согласилась бы, Аннета тоже. Каждая была по-своему горда, и сёстры гордились друг другом. Аннета любила Рожэ; её тянуло к нему сильнее, чем она себе признавалась, но никогда ради него она не пожертвовала бы Сильвией. Слишком она любила её. И пусть любовь эта потускнела, но Аннета не забывала, что в иные минуты, именно благодаря ей, она постигала всю глубину страсти (знала об этом лишь она одна, даже Сильвия не совсем об этом догадывалась). В те часы, когда и Рожэ и Аннета всё откровенно поверяли друг другу, она рассказала ему многое. Рожэ как будто заинтересовался, растрогался. Да, но при условии, что всё это прошлое. Его совсем не устраивало такое компрометирующее родство. И втайне он даже решил заставить её порвать с Сильвией, исподволь, так, будто он здесь и ни при чём. Не желал он ни с кем делить привязанность своей жены.
И чем дольше гостила у них Аннета, тем больше превращалась в их собственность — так пошло с той минуты, как они начали выказывать ей свою благосклонность. Бриссо всё прибирали к рукам. Каждый день в тысяче мелочей обнаруживалась домашняя тирания дам Бриссо. У них было «готовое», как говорится, мнение обо всём — шла ли речь о хозяйстве, о светских развлечениях, о делах житейских, или о величайших проблемах жизни духовной. Раз и навсегда привешивался, приклеивался ярлык. Всё было расписано: что подобает восхвалять, что следует отвергать, особенно много следовало отвергать. Что только не подвергалось остракизму! Сколько людей, вещей, мнений и действий осуждалось, чему только не выносился приговор бесповоротный и окончательный! Тон и улыбка были такие, что и спорить не хотелось. Весь вид их говорил (они часто и на самом деле так говорили): «Тут не может быть двух мнений, душечка».
А когда Аннета пыталась доказать всё же, что у неё есть своё мнение, они роняли:
— Душечка, вы, право, забавны!
И она тут же умолкала.
С ней уже обращались, как со своей, но девица была вышколена неважно, следовало её поучить всему, что принято в их кругу. И все Бриссо её учили, в каком порядке у них расписаны дни, месяцы и времена года, какие у них знакомые тут, в провинции, какие у них знакомые в Париже, какие родственные связи, какие визиты, обеды, — бесконечна была эта цепь светских повинностей, от которых дамы стонут и которыми они очень гордятся, ибо вечная суета хоть и утомляет их, но создаёт иллюзию, будто они служат какому-то делу. Бессмысленная эта жизнь, двуличность, вечные условности были нестерпимы для Аннеты. Всему, очевидно, отводилось время заранее: и трудам и удовольствиям, ибо и у них были свои удовольствия, только время им отводилось заранее!.. Да здравствуют непредвиденные осложнения, нарушающие уклад жизни! Но не было никакой надежды, что даже осложнения могут нарушить уклад здешней жизни. Аннета чувствовала, что её замуровали — словно камень в стене! Песком и известью. Римский цемент. Замешен семейством Бриссо…
Она преувеличивала незыблемость уклада их жизни. В этой жизни, как и во всём, играли роль случай, непредвиденные обстоятельства. Дамы Бриссо на словах были страшнее, чем на деле; им хотелось главенствовать, но не так уж невозможно было провести их за нос, — надо было только найти их слабую струнку и сыграть на ней. Льстить им, кадить. И хитрая девушка, оценив их правильно, решила бы так: «Говорите, что хотите! А я буду поступать по-своему».
Вероятно, им никогда не удалось бы подавить такую непреклонную волю, какая была у Аннеты. Но Аннета жила сейчас в том нервном возбуждении, которое охватывает женщин, когда они так долго всматриваются в предмет, занимающий их помыслы, что теряют представление об его подлинной сущности. Стоило днём каким-то словом встревожить её, и вечером её воображение вылепляло чудовище. Её ужасала борьба, которую ей неустанно предстояло вести, и она твердила, что никогда не защитить ей себя от них всех. Она чувствовала, что не очень сильна. Сомневалась в своей энергии. Боялась за свой характер; боялась неожиданных колебаний, из-за которых всё не приходил в равновесие её беспокойный ум, внезапных, необъяснимых перемен настроения. И, конечно, всё это происходило оттого, что слишком сложна была её одарённая натура; лишь постепенно, с годами, суждено ей было вновь обрести покой, а до тех пор она жила под вечной угрозой, что какая-то сила вот-вот застанет её врасплох, и тогда она поддастся гневу, истоме, вожделению, раздумью, — поддастся коварным, роковым случайностям, устроившим засаду за поворотом минуты, под глыбами камней, лежащих на пути…
