Когда об Асином браке стало известно, Сильвия чуть не задохнулась от негодования. Жорж ходила с убитым видом. Не пытаясь разобраться в своих чувствах, она избегала встреч с Асей, но делала это весьма неуклюже: услышав в передней Асин голос, Жорж поспешно удалялась другим ходом. Она не сумела бы скрыть от Аси ледяного выражения своего лица. Выражение Сильвии никто бы не назвал ледяным, и она не желала его скрывать. Она глядела жёстко и презрительно. Казалось, будто Ася нанесла оскорбление лично ей; и действительно, Сильвия чуть ли не считала, что Марк завещал именно ей беречь его интересы и что оскорбить его значило оскорбить её. Аннете не легко было играть роль посредника между этими заступницами покойного, не просившего у них заступничества, и мнительной Асей, которая, заметив враждебные физиономии, с неодобрением взиравшие на неё, взъерошивалась, как дикая кошка.
Но когда Сильвия догадалась, что Аннета приняла всё как должное, её гнев обратился против сестры.
Аннета только сказала:
— Дай же людям жить в конце концов!
— Следовательно, для тебя это ничего не значит?
— Значит или не значит, это касается только меня. А твои переживания касаются только тебя. Речь идёт о ней. Она имеет право.
— Право? Имеет право бросить нашего мальчика? Да ведь ещё года не прошло, как она была с ним в постели!
— У этой девочки вся жизнь впереди. А мы, а наша жизнь позади, с теми, кто пал. Достаточно того, что мы оплакиваем их. Пусть молодые идут своей дорогой. Как хорошо, Сильвия, идти всё вперёд и вперёд, не оборачиваясь, когда тебе нет даже тридцати!
— Не могу примириться с тем, что она его забыла!
— А ты, ты разве лишена этого дара?
— Какого? Забвения? Лишена. Никогда не забываю того, кого люблю, и тех, кого ненавижу.
— Не хвастайся! Меня ведь не проведёшь. Ни ты, ни я не могли бы жить, если бы не забывали. Забвение — жестоко, но и милосердно, оно заставляет нас умирать и воскресать. Сильвия, Сильвия, сколько раз мы с тобой умирали и воскресали, оставляя позади наших мертвецов!..
— Наших мертвецов? Кого это?
— Нас. Где они, все былые Аннеты, все былые Сильвии?
— Я всегда вижу их, вижу всех Аннет, всех прежних, давних Аннет, — ответила Сильвия, взяв сестру за руки, и взор её внезапно смягчился, зажёгся нежностью. — Я нахожу все камушки мальчика с пальчик, которые ты расшвыряла на пути.
— А тогда найди и тот маленький, твёрдый и раскалённый камушек, каким была сама Сильвия в возрасте Аси. И пусть это научит тебя снисходительности.
— Я и к себе-то никогда не была снисходительна. Так почему я должна проявлять снисхождение к этой собачонке?
— Пожалуйста, не строй из себя святошу. Я люблю тебя больше в роли собачонки, чем святоши. У собак хоть глаза добрые. А ну-ка, сделай скорей добрые глаза.
— Пожалуйста: любуйся ими! Только помни, это для тебя, для тебя одной. А ей, а для неё — нет, нет и нет!
— Ты не права. Прощай и одаривай!
— Не права… Возможно… Но, представь, мне нравится быть неправой… Никогда ей не прощу… В конце концов раз она втюрилась, пусть выходит замуж за того, кто ей по нраву! И пусть её красавец катится отсюда с ней вместе! Скатертью дорога! А я уж постараюсь, чтоб от них и следа не осталось!
Аннета пожала плечами и умолкла. Когда Сильвия приходила в исступление, даже самому господу богу оставалось лишь благородно ретироваться.
Аннета и Ася постарались устроить так, чтобы провести вместе, без посторонних, эти последние дни. Неприязнь всех прочих или их вежливое порицание, которое Ася углядела даже в поздравлениях Бруно и Жюльена, жало тайных угрызений, впивающееся в душу, — всё это заставило её ещё полнее оценить мудрость Аннеты. Ася нуждалась в Аннетиной мудрости, чтобы наедине с собственной совестью утвердиться в своём праве. Она-то была уверена в своём праве — и горе тому, кто посмел бы на него покуситься! Но она принадлежала к натурам, которые, когда идут к победе, отбрасывают любые угрызения, а победив, вновь подбирают эти самые угрызения, оставленные у порога. Да ещё ждут, чтобы люди, через которых они хладнокровно перешагивают, помогли вымести пыль, поднятую их же шагами. Но люди не спешат! Никто не склонен мести перед дверью соседа, уж скорее каждый готов свалить у чужого порога свой собственный мусор. И поэтому Аннете приходилось всячески изощряться, чтобы довести до блеска Асин порог, её потревоженную совесть. И так как молодая душа после перенесённого горя жадно хватает предложенное ей счастье, Ася не заставляла долго себя убеждать и вся светилась радостью. Аннета же, оставаясь одна у себя в спальне, невольно поддавалась грусти. Так бесконечно трудно удовлетворить всех, всех, кого любишь, всех, кого носишь в сердце своём, живых и мёртвых; каждый вздыхает: «
