Он был здесь, рядом, в её комнате, и хотя он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, взор его светился жизнью, мысль кипела; он говорил ей:
«Иди вместо меня! Действуй вместо меня! Вместо меня сражайся!»
Вновь начиналась эра битв. Вот уже двадцать лет они не прекращались. Но мировая война четырнадцатого года была лишь преддверием. В дверь вошла Революция.
Она была не только социальным взрывом, который сотрясает почву в той или иной стране. Она проникала в самые глубины духовной жизни во всех её проявлениях. Незаметно меняла все нравственные и социальные идеи. Чистый разум, который потеснила всеобщая Относительность, стал по праву старшинства (хотя считается, что Относительность младше, я лично полагаю обратное; но если бы даже это было так, она похитила право первородства наподобие библейского Иакова) — итак, чистый разум первый стал полем действия необходимой революции. Неприметно для всех она выполняла свою подлинную роль «верховного возбудителя человеческого движения». Как говорил Шопенгауэр: «Да, если жизнь не бессмыслица и не уродство, Революция — всё, она всё охватывает и становится великой метафизикой»[373].
Но, добавлял сей суровый буддист из Франкфурта, «берегитесь слащавой метафизики! Не забывайте, что главная проблема — это проблема не добра, а зла. Философия, сквозь страницы которой не доносится плач, стенания, скрежет зубовный, грозный пандемониум всеобщей резни, не есть философия».
Шум этого моря заполнял весь мир. Надо было стать глухим наподобие эгоистической буржуазии, которая заткнула себе уши, пряталась среди остатков былого, уже обречённого, комфорта, лишь бы не слышать, как подымалась волна человеческих страданий и бунта. Уши Аннеты ловили каждый такой звук. Благодаря Жюльену Дави, который ежедневно получал из всех стран-мучениц и главным образом с востока Европы десятки писем, документов, призывов, Аннета могла приобщаться к Страстям человечества. Приобщение это отнюдь не угнетало её, в противоположность Жюльену, который тяготился монотонностью этого lamento и сознанием того, что он бессилен помочь жертвам. Она уже внесла свою лепту, уплатила самой своей большой любовью, жизнью сына, отданного в жертву людским страданиям; всё, что было у неё самого дорогого, она отдала; в этой трагедии она не просто зрительница, которую гнетёт тайный стыд за то, что её пощадили, — она имела право занять место в рядах угнетённых, и, так как ей нечего было больше терять, она теперь смелее взирала на тот путь, по которому должны пойти народы.
В данный момент путь этот оказался блокированным. Революция в Европе упустила инициативу наступления, и та перешла в руки реакции. Лишённая действенной поддержки Советского Союза, поглощённого нуждами своего огромного строительства (Россия, подобно некоему гигантскому животному, проходила период линьки и волей-неволей держалась в стороне от битв, пока ещё так нежна была её новая кожа), революционная Европа не сумела сорганизоваться. Какая-то удивительная робость сковывала социалистические партии, в течение двух поколений истощившие в парламентаризме всю свою веру и энергию. Их связывала по рукам и ногам нелепая забота о легальности, тогда как их противники — фашиствующие крупные буржуа — куда менее щепетильные, начисто забывали о всех легальностях, когда требовалось раздавить врага. В силу нелепого парадокса те, кто должны были бы всеми способами и любой ценой расчищать путь новому порядку, превращались в трепетных кариатид старого порядка и его принципов, изрядно подточенных червём, тех самых принципов, в которые уже давно не верили циничные и проницательные лидеры реакции. (Они пользовались этими принципами, когда принципы шли им на пользу, и попирали эти принципы, когда они становились помехой.) Эти социалисты-законники, которых отбрасывала в прошлое братоубийственная злоба против коммунистов, боялись битвы не столько из страха перед самой битвой; сколько страшась её исхода. Они боялись поражения. И испугались бы победы. Они потеряли веру в самих себя. Кровь борцов ушла из их артерий… А те, в ком текла эта кровь, коммунисты, не знали, на что употребить свои силы, расходовали их в пустых распрях и угрозах, в поднятых кулаках, в парадных песнях, в похвальбе, — всё это избавляло от требований молчаливой, но твёрдой дисциплины, необходимой для подготовки подлинно организованного действия, и только настораживало врага, побуждая его вооружаться.
