«Отдай ей мою часть! Что мне с ней делать? Пусть она пользуется! Пусть она, наше дитя, будет счастлива! Пусть снова любит! Будем же счастливы тем, что она снова начинает жить!»
Никогда Ася не была такой нежной, такой любящей дочерью для Аннеты, как в эти последние дни. Она поверяла Аннете давнишние тайны своей прежней жизни, своей теперешней души — иные из них она не поверяла никому, даже Марку, когда их головы покоились на одной подушке (а одному богу известно, чего только не преподносила она ему, хотя он мог прекрасно обойтись без этого угощения!). Подчас подобные признания не особенно украшали облик рассказчицы, но Ася считала, что нет более верного доказательства признательности, чем открыть все эти тайны, по милости которых её особа выступала в самом неприглядном виде; она предавала себя, беззащитную, ничем не приукрашенную, в руки Аннеты. Она прекрасно знала, что руки эти примут всё, не отбросят ни крупинки. А высказаться — огромное облегчение! Раз, хоть раз в жизни, показать себя такой, какая ты есть, на какую сама не смеешь взглянуть в зеркало, и услышать после всех признаний слова: «Дочка моя…» Но даже с Аннетой это стало возможным лишь потому, что впереди была разлука.
Да, Аннета всё принимала, понимала всё. Она понимала, что эти исповеди без утайки в глазах Аси самый ценный дар. Аннета пыталась скрыть, что берёт этот дар дрожащей рукой. То, что таится в глубинах души, обычно не всплывает наверх… Ведь и она сама немало видела, немало изведала! Но эта молодая женщина открыла перед ней новые, неизвестные стороны жизни и души! Чудовища сердца и мысли!.. И её бедный Марк лежал рядом с ними. Знал ли он?.. Да и у него самого были свои тайны!..
«А у меня свои… Джунгли, настоящие джунгли… А всё-таки там, где он теперь, куда спокойнее, чем здесь…»
Она сжимала в объятиях свою дорогую девочку, нежное тело которой таило в себе это пламя и этот жестокий мрак и которая в порыве дикарского доверия преподносила ей свой дар.
Ася преподнесла Аннете ещё более прекрасный, более чистый и бесценный дар: она оставила бабушке своего ребёнка. Надо сказать, что Ваня её бы стеснил. Когда начинаешь новый медовый месяц, весьма обременительно иметь всё время перед глазами ущербный серпик ушедшего месяца. Он напоминает погасшие ночи. Но всё же это было со стороны Аси известной жертвой. Асе можно было поставить в упрёк то, что она плохо любила тех, кого любила, — за исключением очередного любовника. Любила как-то беспорядочно. Но было бы несправедливо упрекнуть её в отсутствии любви к сыну. Она любила его пылко, с каким-то восторгом животного обладания. «Мой! Я его выносила. И ещё чувствую связывавшую нас пуповину. Он мне принадлежит…» Но принадлежать ему она не собиралась. Вступая в торг, её инстинкт отбрасывал прочь соображения справедливости. Она то забывала о сыне, то забирала его к себе. Но не могла сосредоточить на нём всю свою жизнь, всю свою страсть. И так как разумом Ася была справедлива, по крайней мере обладала способностью видеть, что справедливо и что нет, она понимала, что виновата перед сыном и что в будущем ещё и не так провинится перед ним; но, сознавая свою неправоту, она и пальцем не пошевелила бы, чтобы измениться. Величайшим, доступным ей, усилием воли было решение не увозить сына, ибо Ася отдавала себе отчёт, что не может удовлетворить требованиям, которые, естественно, предъявляет подобное обладание. Но, отказываясь, она испытывала острую боль. И хотела, чтобы Аннета правильно оценила приносимую ей жертву. Ни для кого другого Ася бы этого не сделала. Аннета знала и ценила. Эту жертву сама она тоже не принесла бы никому. Даже (Аннета призналась себе в этом), даже если бы того требовало благо ребёнка. Да, не случайно понимали друг друга с полуслова обе эти одержимые!
Накануне отъезда, в последнюю ночь, Ася в порыве ярости и отчаяния начала кричать, что не желает снова выходить замуж, не желает покидать своего Марка, что она хочет остаться здесь, с Аннетой, охранять его… Но Аннета сказала:
— Уезжай, девочка! Иди, сражайся! За Марка… Борись за него, за то, чего он хотел, за то, чего он не смог! За наше общее дело!
Ася затрепетала всем телом. Она схватила руки Аннеты в свои:
— За наше дело? Значит, вы с нами?
Аннета наклонила голову:
— Я с нашим Марком. Марк во мне. Мировые законы нарушены. Я его родила. Теперь он в свою очередь рождает меня.
Ася сжала Аннету в объятиях:
— Мать моего Марка! Дочь моего Марка! Всё, что мне осталось от моего очага!
— Не забудь, у тебя есть маленький огонёк — твой Ваня!
— Храните его для меня!
— Я храню его и храню тебя… Иди, девочка, что бы ни случилось с нами обеими, в моём лице ты всегда найдёшь хранительницу очага. Помни это и знай: она встретит, приютит и защитит тебя от целого света.
— Целый свет — это пустяки, я сама с ним как-нибудь справлюсь, — возразила Ася. — Защитите меня от меня самой. Я хочу быть вашими руками. А вы будьте моим сердцем!
Ася уехала со своим мужем. Аннета осталась одна со своим Марком. Она должна была теперь заменить ему ту, что ушла.
