Враг сумел выиграть время. Его вожаки знали, куда направить необоснованную панику, которую эти болтуны от Революции своими неосторожными угрозами внушали встревоженной толпе. По всей Европе фашизм кричал о своей роли защитника нравственного и социального порядка, копилки, сейфа, семьи, отчизны,
Вилять было не время. Или за, или против! Академические дискуссии о насилии и непротивлении насилию были явно неуместны. Требовалось создать блок всех сил — насилия и непротивления насилию — против всех сил реакции. Всё должно было найти своё место в армии: великий организованный отказ Ганди и ударные отряды Ленина. Отказ от военной службы, забастовки на заводах и на транспорте, восстание — всё было тем оружием, которое теперь принимала Аннета для битвы. Она признавала эту битву необходимой. И, отнюдь не собираясь укрыться в лоно Единого, о котором спела ей тогда свирель козопаса, она всеми своими корнями черпала из глубины земли те силы, о которых говорил Бруно, и претворяла их в действие. Что станется с Единым, если замрёт эта циркуляция? Единый — он ведь в действии. Единый в поступательном движении. Если оно остановится хоть на мгновение, всё рухнет.
Всё рухнет для таких, как Аннета, для её братьев и сестёр на Западе. Ибо там, где мысль течёт, как расплавленный металл по канаве, она принимает облик живой воли. Та самая мысль, что, рождаясь у Гаутамы[374], становится улыбкой Нирваны, у дочерей Европы светится улыбкой эгинской Афины-воительницы. Не раз граф Бруно Кьяренца повторял Аннете слова мудрецов с покрытых снегом тибетских плоскогорий:
«Делать — это ничто. Уничтожать — это всё (уничтожить завесу, уничтожить моё „я“, которое стоит между духом и солнцем)».
Аннета слышала в этих изречениях (не исключено, что и сам Бруно слышал тоже) призыв к Революции. Уничтожить плотную сеть иллюзий и предрассудков, смертоносную сеть, опутавшую старый мир. Разорвать узы «Раба» Микеланджело. Пробить напором новой жизни плотину отмершей жизни, плотину прошлого… Когда она узнала себя в этой реке, в мелькании светлых бликов зыби, где её святой Бруно Гималайский показал ей образ «я» в мириадах индивидуальностей, когда она разглядела среди прочих свою зыбь и всё, что хороводом влеклось, кружась, к океану, подобно некоему кортежу индийского Вакха, — она не испугалась, что эта мудрость, что этот священный бред Азии пробуждает ответное эхо в душе Европы (ибо обе они — дщери одной и той же матери), и поняла, что не откажется от своей неукротимой деятельности. И растворится в этой движущейся массе лишь затем, чтобы обрести там своё удесятерённое «я». В этой фарандоле духа, в Ганге, бурно несущемся к океану, её привлекал не сам океан, нет, а река. Аннета сочетается с ней. Она слышит, как отдаётся в её артериях шаг великой армии.
В скором времени завсегдатаи народных собраний привыкли к этой женщине в трауре, несколько тяжеловесной, с большими выпуклыми глазами, которая, сев неподвижно в уголок, казалось тут же начинала дремать, — такой у неё был в эту минуту рассеянный, от всего отрешённый вид, так старалась она стушеваться; но стоило ей только взойти на трибуну и начать говорить, как всю её озарял поток юности, и каждое неторопливое точное слово, произнесённое негромко, уверенно, степенно, проникало в сознание людей и побуждало к действию.
Жюльен Дави был весьма удивлён, услышав о желании Аннеты поехать вместе с ним на антифашистский митинг, где он председательствовал. Да и сама Аннета удивилась не меньше, почувствовав однажды вечером, что ей необходимо попросить слова.
До сих пор её никогда не привлекали публичные словопрения. Когда она в качестве зрительницы находилась в зале, она видела ораторов на трибуне, и только. А теперь, стоя сама на трибуне, она почувствовала дыхание масс, она прониклась их страстным ожиданием. Заправским краснобаям, искусно разматывавшим нить своих речей, редко когда удаётся удовлетворить это ожидание. Слишком они щедры на споры с политическими противниками, мало интересующие слушателей, и не внимают обращённой к ним немой мольбе:
«Укажи мне путь, укажи прямой путь, и я пойду по нему».
