Аннета слышала эти призывы, словно сама бросала их к трибуне; и так как никто не ответил, она поднялась, против воли, чтобы выразить вслух этот безмолвный призыв и на него ответить — совсем так, как поступал корифей античной трагедии.
Звук собственного голоса, произнёсшего первые слова, удивил её самое; голос шёл к ней от той, другой Аннеты, которая превосходила её во всём, от другого «я», которое росло, вбирая в себя потоки толпы. Но почти тут же она ощутила то слияние с аудиторией, которое знакомо выступающему и которое является величайшей силой в руках прирождённого трибуна. А ведь в её манере говорить не было ничего от ораторского искусства. Сила её воздействия заключалась в совершенной простоте и спокойствии, что особенно оттеняло смелость её доводов. Это спокойствие наполняло сердца слушателей верой в самих себя и в то дело, которое они защищали. Аннета быстро приобрела популярность. Выступая на этих собраниях, она ощущала рядом присутствие сына. Да, он был здесь, так по крайней мере чувствовали многие из тех, кто слушал её слова, ибо вскоре история гибели Марка не только стала известной, но и превратилась чуть ли не в легенду. В глазах публики они были вместе — сын и мать.
Её прямота, её женский ум, практический и склонный к упрощениям, немало способствовали необходимым сдвигам в отношениях между партиями. Равнодушная ко всем и всяческим ярлыкам и к бюрократическому формализму, Аннета побуждала деятелей обоих Интернационалов, братьев и врагов, показать себя на поле действия. О теории ещё успеем поспорить! Единственная подлинная демаркационная линия пролегает между теми, кто хочет действовать, и теми, кто этого не хочет. Все идеологические предлоги, оправдывающие бездействие, — просто маски. И женская рука не особенно учтиво срывала эти маски, к великой досаде политиканов из различных партий, мешая им вести двойственную игру. Но толпа — та же женщина: она одобряла Аннету. Толпе нужна ясная ситуация. Аннета зорко следила за тем, чтобы красноречивые путаники не напустили туману; она в совершенстве постигла искусство сводить любые дебаты к ясному и практическому предложению. Не щадя сил, она принимала активное участие в различных организациях международной помощи и международного действия — в Межрабпоме, в МОПРе, в Антиимпериалистической лиге, в Антифашистской лиге, в Лиге борьбы против колониального гнёта. А тут стоит только начать, и уже не остановишься! Аннета расходовала больше сил, чем имела в запасе. Пресловутое спокойствие, восхищавшее слушателей, доставалось ей ценою сверхнапряжения воли в борьбе против внутренних помех. У этой высокой, спокойной, по виду крепкой, довольно полной женщины, отяжелевшей с годами, но не растратившей своей энергии, утомлённое сердце начало сдавать.
Врачи по профессиональной привычке старались утаить от больной истинный характер опасного недуга. Они исходят из того, что у человека любовь к жизни неотделима от страха смерти. И полагают, что для всех людей расстаться с жизнью — высшее несчастье, самый последний ужас. Да разве созревший плод не стремится поздней осенью оторваться от ветки? Аннета с улыбкой выслушивала их объяснения и намёки. Она многое понимала и по своей собственной практике сиделки и благодаря близости с профессиональными врачами, как, скажем, с Филиппом Вилларом, бывшим её возлюбленным[375].
Недавно она с ним встретилась. Теперь это был уже старик с облысевшим лбом; в глазах его блестел прежний, почти юношеский, ненасытный пламень, толстые губы кривила гримаса пресыщения; этот человек, осыпанный почестями, жаждал всё новых, подобно великому Бертело (человеку прошлого века), о котором в шутку говорили, что единственно, чем он не стремился завладеть немедленно, было его место в Пантеоне (не стремился, значит был уверен, что завладеет: верная добыча теряет для нас интерес). Филипп, объевшийся, ненасытный, без отдыха, как волк, рыскал в поисках quem devoret;[376] и мизерность добычи — мир, изглоданный уже до костей, — приводила его в бешенство. Ни он, ни Аннета ни разу не пытались увидеться вновь, но и не теряли друг друга из виду. После смерти Марка, вызвавшей отклики в парижских газетах, Филипп встретил на улице мать в траурной одежде; она шла прямая, не сгибая шеи, как итальянская крестьянка, что несёт на гордо вскинутой голове свою тяжёлую ношу. И в порыве восхищения он подошёл к ней…
Почти обо всём они думали различно. В политике Виллар был сторонником диктатур; человеческие массы в его представлении были некиим враждебным стадом, которое следует обуздывать и укрощать, наподобие того, как человек (человек, достойный этого имени: хозяин) сумел сделать в отношении прочих животных. Этот жестокий ум причислял движения масс к слепым силам природы, вроде эпидемий. Между ним и Жюльеном Дави существовала глубокая и непримиримая антипатия, хотя оба не выражали её из уважения к Аннете.
