И, однако, когда Филипп Виллар и Аннета оставались вдвоём, без посторонних, им не мешал разделявший их барьер. До сих пор в них жила, их связывала прежняя близость, прежние объятия — глубокие корни плоти (плоть — тот же дух). Они знали друг друга и в любви, и в бою; знали силу и слабости другого; сила и слабости одного в какой-то мере принадлежали другому; оба вкусили от них. И было ещё одно обстоятельство, которое втайне сближало их: оба они знали, что обречены…
При первых же вопросах, которые Аннета задала Виллару относительно своего недуга, он сразу поставил точку над «и» (он никогда не мямлил). Он сам описал все симптомы, которые чувствовала Аннета: боль, пронзавшая грудь, распространялась на левую лопатку и захватывала всю руку до кончика ногтей. Он заметил отёчность и синеву под глазами своей пациентки и эту бледность руки… Знакомые приметы! Он с первого взгляда разобрался в них. Это тело было телом женщины, которой он обладал. И хотя и Аннета и Филипп оба помнили об этом, сейчас он смотрел на неё холодным, испытующим взором врача; и Аннета тоже вдруг увидела своё тело, как и он, со стороны, и почувствовала, что это чужое, не её тело.
— Значит, грудная жаба? — спросила она.
— Классическая! — ответил Филипп.
— Славу богу, хоть на сей раз вы не сможете упрекнуть меня в романтизме, — пошутила Аннета.
— Ведь вы всегда, сами того не сознавая, в глубине души были склонны к классицизму.
Он глядел как она застёгивает блузку.
— Ну, а как далеко зашло дело? — спросила Аннета.
— Болезнь уже не в начальной стадии.
— Это я сама знаю.
— Порядочный кусок пути уже пройден.
— А сколько ещё осталось?
— Смотря по обстоятельствам. Надо поменьше ходить.
— Да я и так почти не хожу.
— Даже в самом неподвижном состоянии вы всегда найдёте способ бежать сломя голову.
— А вы знаете средство помешать этому?
— Не знаю, а если бы и знал, возможно, не сообщил бы: иные лекарства убивают вернее, чем сама болезнь.
— Умереть от болезни или от врача! Предпочитаю болезнь.
Филипп одобрил её. Он знал, что и сам обречён — его подтачивало неизлечимое заболевание почек. Но он не говорил об этом ни одному человеку и ни на минуту не прекращал бешеной погони, словно ему предстояло жить вечно. Поэтому-то он склонен был не мешать Аннете, полагаясь на её опыт в управлении собственным кораблём. Однако наложил запрет на публичные выступления и на её деятельность в комитетах. Тут совет врача совпадал с неприязнью к общественной деятельности Аннеты: прекрасный случай её урезать! Его антидемократизм усугублялся ещё отвращением, которое он испытывал к женщинам, по сумасбродству ввязывающимся в политику. Но Аннету не так-то легко было провести; естественно, она заупрямилась. Однако сама болезнь призывала её к благоразумию. Аннета рассуждала здраво и не стала дальше упорствовать. Пришлось выйти из упряжки. Филипп даже не счёл нужным скрывать своё торжество.
— Не спешите радоваться, — осадила его Аннета. — В моём луке осталась ещё не одна стрела.
— Но у вас, амазонка, всего две руки, чтобы натягивать лук.
— Ошибаетесь. Я завела себе ещё и другие руки.
Там, далеко, у неё была дочь — Ася. А здесь, при ней, — малыш, сын её сына. Как и тридцать лет назад, на её руках снова очутился ребёнок, которого надо было растить.
Но ничто не повторяется. Ребёнок был не тот. Сама она была не та. Когда целых тридцать лет идёшь одной дорогой с сыном и когда всё начинаешь сызнова, нет уже прежней лихорадки ожидания. Знаешь, куда ведёт путь, он словно размеченная карта для игры в гусёк, на которой на заранее обозначенном месте найдёшь — где колодец, где клетку, где радости; конечно, выбрасывая кости, идёшь на определённый риск, но местность уже не вызывает того волнения, которое мы ощущаем перед неведомым: она исхожена вдоль и поперёк. Само собой разумеется, это не так! Ведь пейзаж изменился за этот промежуток времени — здесь прошло целое поколение. Открылись новые рытвины, а старые засыпало землёй. И именно потому, что так свежи воспоминания, рискуешь заблудиться.
И потом имеется крошечное новое существо, которое хоть и создано из кусочков прежнего, всё же совсем другое — другой мир, другие времена. По правде сказать, теряешься. У этого крошки те же глаза, те же черты. Он смотрит на вас… Он ещё не умеет говорить, но уже чувствуешь, знаешь, что в дом вошёл новый гость, вошла новая эра. И это маленькое существо, которое только что появилось на свет, которого вы же сами учили ходить, с первых шагов уверенно держится на земле и знает её куда лучше вас, даже не изучив ни единой тропинки. Он шагает в ногу с сегодняшним днём. Они заодно. А вы остались за дверью…
От вас зависит переступить порог. Осмелиться шагнуть в будущее! И это совсем не трудно для того, кто освободился от груза прошлого! Но Аннета не хотела, не могла; она не соглашалась пожертвовать ни одним, ни другим. А чтобы установить между ними гармонию, требуется немало труда. В первое время Аннета по-матерински наблюдала за маленьким Ваней, и только. Ей предстояло учиться у него не меньше, чем ему у неё. И роль толмача при них исполняла Жорж.
