Самый странный, самый очаровательный союз возник между молоденькой девушкой и ребёнком. Пятнадцать лет разницы в возрасте разделяли и соединяли их. Мальчуган, не достигший ещё восьми лет, девушка, которой вскоре должно было исполниться двадцать четыре, по негласному, но взаимному соглашению признали одного — королём, а другую — подданной короля… «Ты мне принадлежишь. Моя собственность». И не было даже необходимости ставить какие-либо условия. Без всяких условий! «Я твоя собственность. Я тебе принадлежу». Договор подписан!.. «Это вовсе не твоя воля. Это моё удовольствие. А моё удовольствие — это твоё удовольствие».
Что же общего может быть между маленьким мальчиком и взрослой девушкой? Всё! И все узы, которые способны связать друг с другом два человеческих существа, — конечно, кроме тех, которые связывают мужчину и женщину. Оба как раз находились на той линии водораздела, где можно пить из всех источников. И был там источник братский: взрослая сестрица и её любимый братец, её Вениамин. Был там источник материнский: когда малыш не в состоянии справиться один со слишком тяжёлым для его детских ручонок бременем радости или горя и бросается в надёжные крепкие объятия женщины; в эти минуты всё внутри у Жорж содрогалось от счастья, словно во чреве её взыграл и забрыкался ножками младенец. Там был… там был даже источник любви — единственной, подлинной (для всех есть только одна любовь), той, что спит или бодрствует, грезит, шепчет или говорит полным голосом в сердце самцов и самок (давайте восстановим эти прекрасные, несправедливо опошленные слова в их достоинстве), любовь, которая заставляет двух гореть неугасимым желанием соединиться, соединить воедино две разрозненные половинки одного существа. Священная любовь, которая в тайном своём прибежище не знает никаких преград, перешагивает через разницу лет, и хотя уходит корнями в плоть, не отдаёт себе в этом отчёта и в безграничном порыве объединяет людей через моря и земли, через пространства и годы…
Откуда шло это взаимное стремление породниться, удовлетворяемое без смущения и раздумий? Для малыша — с самых первых недель, когда его память научилась удерживать нить дней, не упуская её. Вот уже три года ему казалось, что так было всегда, что всегда, подымая глаза, он встречал весёлую улыбку своей взрослой подружки, видел ослепительный блеск её прекрасных зубов; и летними ночами, когда в окно врывалась с лугов дробная трескотня кузнечиков, когда откуда-то издалека доносилось жалобное бормотание потока (было это в Швейцарии, в те дни, когда его отец спешил навстречу флорентийскому ножу), мальчик (Жорж брала его к себе в постель), уткнувшись щекой и носиком в сгиб тёплой руки, прислушивался к тому, как мерно дышит это большое существо, лежащее с ним рядом… Счастье и мир… Ничто не могло поколебать этого непоколебимого впечатления. Даже в последовавшие за тем дни траура и печали, в дни непонятного волнения, охватившего весь дом… Ибо эти двое друзей, без трёх других, никогда не испытывали ни горя, ни волнений. Gioia. Pace…[377] Если вам неизвестно такое состояние, тут уж бессильны все объяснения. Это как удача мастера. Один раз из тысячи природе удаётся выполнить свой замысел — удаётся создать пару.
Казалось бы, в этом сближении у девушки, в отличие от ребёнка, главенствующую роль должна играть воля, ведь ясно, что маленький друг в какой-то вполне определённый день вошёл в круг её жизни, где раньше его не было. Но странное дело! Когда Жорж думала об этом теперь, ей представлялось немыслимым, что текла какая-то жизнь, а его в ней не было. Иначе как бы она так безошибочно признала его при первом же его появлении? Жорж вспоминала: в один прекрасный день Аннета положила ей голенького ребёнка на колени (Ася должна была куда-то отлучиться), и девушка осталась вдвоём с Ваней; прикосновение его пальчиков почему-то взволновало её, и она нагнулась над этим маленьким тельцем, над этим беспёрым птенчиком, и bambino[378] ей улыбнулся; в ту же минуту её подхватила волна радости, затопила всю от горла до колен, и кончики грудей напряглись. Так она открыла своё материнство. Ни разу до того Жорж не ощущала этого мгновенного трепета, да ему и не было места в шумной, мальчишеской деятельной жизни спортсменки. Теперь, когда молниеносной струёй в неё вошёл этот трепет, она не желала даже допустить возможности, что жила раньше без него. Она жила для него, жила в ожидании. Всё это время до их встречи она была словно оглушена движением и спортом, всё это время до их встречи она втайне ото всех формировала, кормила, баюкала этого малыша,
