Пока что он ждал, чтобы захватчица и мучительница — мама — оставила его в покое. Он уже давно подметил, что все неприятности рано или поздно кончаются. Ася уехала. Ваня не особенно сожалел об её отъезде в далёкие края. Но когда она уехала, он стал ценить её больше. Ему вдруг показалось, что на его небосклоне чего-то недостаёт… И уж, конечно, не материнской любви! Материнской любви было вокруг него сколько душе угодно! Но про себя он распределил всех мам по рангу. Американская мама, та, что его покинула, — именно потому, что она его покинула, — была, пожалуй, самой нужной. Обращённые в её адрес упрёки (частью Ваня случайно услышал их, частью сам додумался) подействовали не в том направлении, на которое рассчитывали хулители Аси. Если даже Ваня не понимал мотивов маминого поведения, если считал, что она его оскорбила, это ничуть не уменьшало его интереса к ней. Скорее наоборот. Ваня меньше всего был тем хилым и легко уязвимым ребёнком, который боязливо таит в себе свои тайные обиды, свою злобу или свои запретные желания. Он был достаточно богат привязанностями (теми, что дарят тебе другие, и теми, что сам даришь другим) и поэтому не горевал, лишившись одной из них: он был твёрдо уверен, что если он очень захочет, то может её вернуть; а если она не вернётся… что ж, как-нибудь обойдёмся без неё! Этот маленький человечек непоколебимо верил в себя и в жизнь; и если бы он умел выразить свои мысли словами, обе женщины, от которых он пошёл, — Ася и Аннета, — безмерно бы удивились. В нём не было никакого самообмана оптимизма. Ещё совсем крошка, мальчик достаточно нагляделся всего и знал, что жизнь вовсе не состоит из одних только нежных и умильных улыбок, из добрых мамочек и добрых боженек, таких, каких выставляли в витринах магазинов по улице Сен-Сюльпис — размалёванных, приглаженных, бородатых старичков. С самых малых лет, с первых дней своей жизни он уже немало потёрся о волчьи шкуры, начиная с собственной матери и кончая (впрочем, тут конца не было) теми, кто убил его отца. Пускай будут волки! Он сам из их стаи. Вовсе не важно, чтобы жизнь ласкала тебя. Главное, чтобы она была живая. Чем больше жизни, тем больше пищи. А наш бутуз не мог пожаловаться на отсутствие аппетита и плохие зубы. И из людей, хороших или плохих (люди ведь — всегда пища), он предпочитал таких, которые представляли интерес. А эта мама-ураган, унёсшийся за дальние моря, очень интересовала мальчугана! Не особенно разбираясь в своих чувствах, он вдыхал идущий от неё запах моря (а может быть, запах степей?). Что знал он об этом урагане, кроме его яростного дыхания? Много любви, много ненависти и эти бури (он ловил и запоминал её горячие речи) против общества… А что такое «общество»? То, где мы живём? «Ничего, поживём — увидим. И сами всё о нём решим». А пока что Ваня хранил против
Ася была мама особая, мама для торжественных дней.
А другая, Жорж, была мамой для будней. Он заявил ей об этом сам, прямо и откровенно: «Одна для праздников (праздник или буря), другая для каждого дня». И Жорж хохотала во всё горло. Она соглашалась с подобным распределением ролей. Ведь на её долю выпадали все дни! А остальное пусть берёт Ася. Жорж понимала, почему Ваня отвёл Асе именно праздничные дни. Она сама поддавалась бурному очарованию Аси и, следовательно, обязана была проявить великодушие. Тут они расходились с Сильвией, чья ненависть к Асе не желала складывать оружия. Когда при Жорж нападали на Асю, она немедленно выступала на её защиту; и запрещала себе упрекать её, что бы та ни наделала. Ведь если уж по-настоящему упрекать Асю, то в первую очередь за то, что она сделала Жорж такой бесценный подарок — отдала ей собственного сына.
«Наш малыш. Мой! Мой хлеб! Спасибо булочнице!..»
