Их совместная жизнь постепенно наладилась. Сначала Жорж забегала к Аннете каждое утро; но приходилось, хочешь не хочешь, возвращаться к отцу, завтракать с ним, затем Жорж снова приходила к Аннете, сидела с мальчиком до вечера и со вздохом шла домой ужинать. Жюльен переехал в Пасси, а Аннета жила около Люксембургского сада. Жорж вынуждена была носиться как сумасшедшая и никак не могла никому угодить. Жюльен жаловался, что совсем не видит дочь и что она запаздывает к обеду (он принадлежал к тому типу французских буржуа, которые не выносят неаккуратности и в борьбе с ней становятся невыносимыми). Малыш не желал отпускать от себя Жорж. Каждый раз бесконечное прощание, обещания вернуться, а затем новые прощания влюблённых. Аннета, которую это забавляло и трогало, упросила своего старого друга разрешить Жорж завтракать у неё. Жюльен согласился: он не так страдал от отсутствия дочери, как от её вечных опозданий. А потом и сам понял. С обычным своим тугомыслием он сначала никак не мог взять в толк, почему это Жорж забросила всё — дом, работу, ничем больше не интересуется, кроме своей нелепой фантазии, но, наконец, увидел (глазами Аннеты, которые любил) всю прелесть того таинственного пламени материнства, которое зажглось в девственном сердце его дочери. И он пошёл навстречу её желаниям. Такой уж человек был Жюльен, чтобы приносить себя в жертву просто, без шума. Он сам предложил, чтобы Аннета взяла к себе Жорж на полное содержание. А для того, чтобы дочь не мучилась угрызениями совести, он заявил, что уже давным-давно собирается посетить с научными целями Америку и, вероятно, пробудет там целый год: для него огромной отрадой будет сознание, что Жорж нашла себе приют у Аннеты. Аннету не так-то легко было обмануть, но Жорж только и ждала, чтобы её обманули: со всем эгоизмом юности она испустила вопль счастья, потом набросилась с поцелуями на отца, на Аннету и малыша. Когда Аннета осталась с Жюльеном наедине, она взглянула на него и улыбнулась:
— Милый Жюльен… Теперь моя очередь.
И она поцеловала Жюльена. Жюльен, взволнованный, растерявшийся, только кашлянул и сказал, с трудом подыскивая нужные слова:
— В конце концов Жорж… вы же сами знаете… ведь она вам принадлежит…
Аннета положила ладонь на его руку:
— Понимаю… Она наша общая… Дорогой мой друг!
И тут же они заговорили о каких-то пустяках. В их годы незачем тратить слова. И так всё известно.
Вскоре состоялось переселение, к вящей радости обоих детей. Жорж заняла прежнюю Асину комнату. Ванина кроватка стояла в маленькой смежной комнатушке, куда дверь никогда не закрывали. Утрами, лёжа в постели, Аннета слышала сквозь перегородку, к которой примыкало изголовье её постели, шёпот, смех и возню двух своих воробушков и шлёпанье босых ног по паркету, а это означало, что обитатели смежных комнат обмениваются визитами. Так как теперь дела не удерживали их в Париже, решено было перебраться куда-нибудь в предместье; на опушке Медонского леса сняли укромный светлый домик; перед домиком был разбит сад, и в нём росли большие деревья; тут было привольнее. Одну комнату даже оставили для Сильвии на тот случай, если бы она пожелала приехать. Но Сильвию не так просто было уговорить. Лучший способ заманить её к себе — это сделать вид, что ею не дорожат. И не потому, что она не испытывала потребности быть любимой, хотя и притворялась, что не верит ни в какую любовь. Нет, испытывала, но ещё больше жаждала независимости; и с годами она стала недоверчивой, держалась настороже против всего, что могло угрожать её свободе.
— Ну и ладно, сиди на своей каланче. Когда захочется, сойдёшь вниз. И все тебе будут рады. А если не придёшь, как-нибудь переживём…
Крошечная вселенная на троих была законченной, полной, точно аккорд: Анна, дева и младенец. И, как на флорентийском запрестольном образе, святая Аннета с улыбкой леонардовских мадонн, насмешливой и нежной, держала между колен юную деву, в свою очередь державшую на коленях ребёнка. Она не спускала глаз с них обоих, они же видели только друг друга. Аннета не торопилась посылать мальчика в школу. Она молча признала тот воспитательный гений, который вдруг пробудило в этой деве-матери принятое ею на себя материнство; и для начала Аннета предоставила податливую глину — маленькое тельце — ловким и сильным пальцам ваятельницы.
Часть года Ваня проводил полуголый в саду или в лесу, в одних только штанишках — истый маленький галл. Инстинкт Жорж подсказал ей, что первым шагом воспитания должна явиться закалка, и, разумеется, не стоическая (это прибежище для тех, у кого зубы плохи), но закалка, несущая радость. Как раз четверть века назад принцип радости вновь приобрёл права гражданства в новых школах Запада. Ничего не смысля в педагогике, Жорж присовокупила к этому понятию радости, которая не что иное, как плод свободной, непринуждённой игры ребёнка, ещё и понятие мужественного усилия, когда не мыслишь полной радости без тягости. Она твердила своему волчонку:
