И действительно это было так. Жорж усердно ковала железо на наковальне, прежде чем закалить его в воде. Маленький Жан получится из твёрдой стали. И никаких изъянов, как в добром металле. Ни тревог, ни страхов перед тенями и чудищами, которые чаще, чем думаем мы, взрослые, подтачивают хрупкую психику ребёнка. Ослепительно ясная жизнь, где нет места наваждениям. Хотя, казалось бы, трагическое исчезновение отца должно было потрясти Ваню, ребёнок нимало не задумывался о той мрачной цели, что подстерегает бегуна в конце беговой дорожки. Жорж тревожилась об этом не больше. Их спокойная уверенность по отношению к «после» была для Аннеты облегчением, она готова была восторгаться ими, но не понимала их. Сколько понадобилось ей мук и усилий, чтобы прийти к приятию, сколько потерпела она на этом пути неудач! А у них всё получалось сразу. Жорж приучила Ваню смотреть на смерть просто — как на естественный акт, вполне закономерный, нетрудный и нестрашный. Эта девушка обладала основательным и упорядоченным умом, который можно сравнить с хорошо поставленным домом, и поэтому Жорж без труда находила равновесие между неумолимостью знаний, дарованных медициной, бодростью, дарованной спортом, и радостями безупречного тела. Она была наделена от природы спокойным и весёлым нравом, точным и ясным умом, живо интересовалась всем сущим и, кроме того, обладала секретом говорить с Ваней совершенно естественно обо всех естественных вопросах: о жизни, болезнях, вопросах пола. Никогда в разговорах с ним она не прибегала к умолчаниям, не выказывала ложного стыда и в равной мере не допускала вольностей и нескромных речей; она говорила обо всём, как оно есть. То, что есть, — есть. Если что-то хорошо, надо уметь пользоваться хорошим. Если плохо, надо стараться сделать плохое хорошим. И в обоих случаях нечего отводить глаза в сторону. Ведь ты видишь, а смотреть всегда интересно. Даже если действие развёртывается в самом тебе. Особенно в тебе! Тогда ты сам и зритель, и зрелище.
— Смотри свою пьесу! И не пугайся! Актёры волнуются. Но зритель удобно уселся в ложе и волен аплодировать, свистеть или позёвывать. А если спектакль нам уж очень не по душе, мы, не стесняясь, скажем: «Хватит!»
Ваня без волнения переживал дерзкое и наивное начало возмужания. Он был рад, что родился мальчиком. Весь мир казался ему чудесным изобретением. Как всё это ловко сделано! Механизм жизни подчиняется ясным законам. И разве можно бунтовать против таких законов! Всякая машина подчиняется своим законам. Надо только научиться управлять машиной. Моё тело, вся моя жизнь — это мой автомобиль…
— Верно, Жорж?
— Конечно, Ванно, управляй им хорошенько! И смотри не дави прохожих!
Как всё-таки забавно жить! Как весело выехать ранним свежим утром на белую дорогу, и твой автомобиль такой новенький, такой блестящий, ни пылинки на его замысловатых лёгких колёсиках. И летит он как птица, повинуясь легчайшему движению руки, а рядом с тобой твоя подружка, которая уже проделала часть пути и проделывает его снова, чтобы вы вдвоём могли наслаждаться ещё полнее! А я, я наслаждаюсь и тем, что видит она, и тем, что вижу я сам, и тем, что видит она моими глазами…
Жорж и Ване казалось, что жизнь их была полна только тогда, когда они находились вместе. Оставшись без друга, каждый чувствовал, что ему не хватает чего-то. Прошлое, такое ещё близкое прошлое, плодом которого мы явились — наш отец, мать и прочие — разве понял бы его Ваня, не будь при нём Жорж, свидетельницы этого прошлого? Он словно послал её в качестве разведчика, чтобы найти правильный путь. Но и сам он разведывал пути для Жорж: взгромоздившись к ней на плечи, сжав коленками её шею (родные коленочки!) он острым взглядом дозорного оглядывал местность через голову своего покорного носильщика; взгляд его метил и достигал более далёкие цели, чем у Жорж. Десятки раз, даже не подозревая об этом, он пояснял Жорж её собственные мысли. И благодаря этому она отчётливее видела дорогу. Так между ними установилось странное равенство, и часто взрослая спрашивала малыша:
— Скажи, Ванно, что ты об этом думаешь?
