— Если ты делаешь то, что можешь, — это ещё слишком мало! Надо каждый раз делать немножко больше того, что ты можешь. Не спорю, сосать удовольствие, молоко приятно, но ведь на это каждый телок способен. Куда лучше, по-настоящему хорошо, когда начинаешь жевать свои тяготы. И поверь, нет ничего слаще. Лизни свой пот!.. Ещё, ещё! Но смотри не переусердствуй! Дурак старается так, что лоб разбивает. Ты не телок и не дурак! А ну-ка! Ещё раз! Ещё! Хватит! Береги свои силы! А завтра пойдём дальше!
В результате таких игр руки, ноги и грудная клетка мальчугана стали бронзовыми. Умственному развитию это не принесло ущерба. Жорж и тут применяла гимнастику усилий. Дочь Жюльена мастерски владела луком разума. Её искусные пальцы так ловко распутывали самые отвлечённые научные проблемы, что маленькая обезьянка, повторяя все движения учительницы своими проворными лапками, даже не подозревала, как всё это сложно. Догадка опережала мысль; инстинкт решал проблему прежде, чем успевал задать себе вопрос: «как». Правильный путь, наикратчайшая линия. «Как» придёт потом, когда доберёшься до цели. А если ты, сидя дома, будешь ждать, когда оно придёт, — день, вся жизнь минует! Иди не останавливаясь! «Как» само настигнет тебя в пути… Жорж передавала Жану интуицию своего ума и рук. Рассуждать после этого было всё равно что решать интересную шараду, чем они и занимались на досуге, вечерком. Но днём — смотреть и делать! Смотреть, чтобы делать. А если ты здоров, оба эти действия, по существу, одно и то же. Ещё будет время, чтобы понять. Понять? Как будто глаз и рука уже не поняли всё с первого же мгновения! Для того чтобы думать, вовсе не обязательны слова. Но когда наступал черёд слов, Жорж с Жаном отнюдь не оказывались бедняками. Язык у них не прилипал к гортани. Ах, до чего же они любили спорить! И Аннета хохотала до слёз, слушая их. Даже когда они думали над каким-нибудь вопросом, даже когда спорили, у них был такой вид, точно они, играючи, бросаются на приступ.
Само собой разумеется, проблемы бытия, которые в кровавых муках осмысливало для себя предыдущее поколение, не стесняли их свободного шага. (Впрочем, они бегали в одних сандалиях, без чулок!) Прежде всего оба, и девушка и мальчик, отличались редкостным здоровьем. Они не знали, что такое болезни. Не знали они на собственном опыте (вернее, знали недостаточно, а это большой минус!), и что такое нужда, жестокая борьба за существование. Если бы они знали, они, вероятно, подготовились бы к нападению: для таких, как Жорж, вся жизнь — спортивное состязание. Будь это так, это было бы чересчур уж хорошо. Ведь и спортивное состязание на стадионе — роскошь! Не будем скрывать, что жизнь Жорж и мальчика, казалось бы такая простая и здоровая, была всё же роскошной. Даже сверхроскошной — не в смысле денег, а в смысле полной отгороженности от мира; это было индивидуалистическое воспитание, и шло оно в стороне от испытаний, выпадающих на долю большинства. Аннета испытывала из-за этого смутную неловкость. Более определённо, чем она, могла бы высказаться на сей счёт Сильвия. Но Сильвия высказывалась редко, так как непосредственных поводов вмешиваться в жизнь Аннеты с домочадцами почти не находилось. Да и сама Аннета, которую сковывала глубокая усталость и просто потребность в одиночестве, вступив в этот первый период залечивания своей раны, предоставила Жорж руль управления. Для очистки совести она уверяла себя, что вмешается потом, попозже, что время ещё не потеряно.
