Но помощь Жорж была поистине неоценима, когда она воскрешала перед мальчиком образ отца. Ваня плохо помнил и знал отца. Марк был слишком захвачен своими страстями и своей деятельностью и не мог отдавать всего себя сыну. Естественно, что ребёнок почти не замечал ни этих страстей, ни этой деятельности; во время разрыва между родителями его память только-только начинала освобождаться от тумана; те же крохи воспоминаний, которые он успел нахватать, как воробей зерна, так и остались разрозненными. А потом он привык жить своей жизнью, обособленной от этих двух одержимых страстями людей, и они поступали так же. Но сейчас, когда их обоих внезапно оторвали от него, мальчик инстинктивно почувствовал, что он — какая-то часть их или они — часть его, и ему очень хотелось бы снова иметь их при себе. Слишком поздно!.. Ничто не слишком поздно, когда у воли есть такой резерв, как воображение, готовое выковать то, чего недостаёт. Жорж помогала Ване в этих поковках: она возродила мираж первых дней детства; Жорж воссоздавала бесследно утраченные его памятью сцены, и они проецировались на задний план картины, где незавершённые очертания горизонта позволяют вызвать к жизни и принять любые видения. Жорж ещё не успевала довести до конца свой рассказ, как птицы, чёрные, белые птицы, выпорхнувшие из ковчега, уже находили своё гнездовье в кустарнике Ваниных воспоминаний. Они даже выводили там птенцов. И когда Ваня добросовестно повторял ту же историю, он вносил в неё собственные дополнения. Он способен был заявить Жорж:
— Нет, не так! Я знаю лучше тебя, ведь я там был!
Вдвоём нетрудно было создать самый возвышенный образ Марка. Жорж тем более склонна была вторить тайному желанию Вани, что сама очень мало знала Марка; он возбуждал в ней романтический интерес, который, ввиду краткости знакомства, Жорж не успела полностью удовлетворить, и теперь, потрясённая трагической кончиной его, она, больше чем когда-либо, интересовалась этой личностью. Так как Аннета ни с кем не говорила о своём сыне, так как она владела им одна, ничто не мешало воображению Жорж рисовать любую фреску. Где-то там, в глубине глаз, она окрашивалась в призрачные, легендарные тона; ещё немного, и Марк приобрёл бы облик святого Георгия. Юноша из Ор-Сан-Микеле, с торжественно задумчивым лицом, с открытым взглядом подставляет грудь ударам судьбы… И то, что он на сей раз пал в бою, лишь усиливало ореол героя.
— И я его сын. Я отомщу за него.
— Мы за него отомстим!
Ведь если Ваня теперь её сын, она, Жорж, вдова, ей принадлежит прах покойного и ей же — право отмщения…
Ну, а другая жена? Другая мать?.. Ведь их две. И, хочешь не хочешь, надо признаться, что та, другая, обладала лучшей частью Марка, притом отнюдь не легендарной. (Жорж была слишком искренней, чтобы обольщаться превосходством легенды над реальностью, особенно в таких вопросах.) Но, поскольку речь шла о Ване, тут уж именно она, Жорж, владела реальностью. Кто покидает своё место, тот его теряет! Ася потеряла своё место и, слава богу, кажется, не особенно спешит востребовать его обратно. Её целиком поглотила новая жизнь. Но изредка на Асю нападали жгучие приступы воспоминаний. Она писала Аннете письма, полные любви и раскаяния, — потоки лавы… И однажды лава перелилась через океан: Ася сама последовала за своим письмом и, никого не предупредив, свалилась как снег на голову на Медонских обитателей. Произошло это через одиннадцать месяцев после её отъезда. Но весь драматизм страстей пришёлся на долю Аннеты; они заперлись вдвоём и часами разговаривали. При первом же наскоке Ваня отступил с холодной вежливостью, и это подсекло дальнейшие Асины порывы; Ася оробела под пристальным взглядом собственного сына, который изучал её, пока она говорила с другими. Правда, он был мил, ласков, уважителен — чересчур уважителен! Но этот взгляд, так странно следивший за ней! Асе вдруг захотелось прикрыть обеими руками своё сердце… Да и не только сердце! Она носила в чреве другого ребёнка; благодаря искусным ухищрениям её беременность была почти незаметна, но мать краснела, когда взгляд сына скользил по её стану. Заметил ли он? Что он думает? Она ощущала такое смущение и стыд, какого ни разу не испытывала перед мужчиной. Она не осмеливалась спросить, что происходит в этой головёнке; да возможно, мальчик и сам толком не знал. Но вдруг, когда она меньше всего ожидала с его стороны вопросов, Ваня открыл рот и спросил:
— А тебе по-прежнему нравится твой муж?
У Аси, отнюдь не застенчивой от природы, перехватило дыхание, она не нашлась что ответить. А он не унимался:
— Ты любишь его больше, чем папу?
— Нет, — ответила Ася искренно.
— Зачем же ты тогда за него замуж вышла?
Эти слова окончательно сбили её с толку. Ася сконфуженно проговорила:
— Я не могла иначе…
Сын не настаивал. Ася с волнением ждала его приговора.
— Ты на меня сердишься? Скажи, значит я плохо сделала?
— Да нет, я понимаю, ты просто не можешь жить без мужа.
