Асе почудилось, что она стоит перед малолетним главой семьи, который решил быть снисходительным: это и испугало её и сразило. Свою горечь она излила на груди Аннеты. Но обвинять было некого. Все домашние были на редкость милы с ней. Даже Жорж позволяла себе роскошь — жалеть Асю. Это уж слишком! Ещё немного, и она, чего доброго, предложит:
«Хотите взять с собой малыша?»
До того она была уверена, что Ваня останется при ней.
Уверена? Слишком уж ты уверена! А я вот возьму и увезу его.
Ася готова была схватить Ваню:
«Я тебя увожу. Ну! Едем немедленно…»
А вдруг он ей скажет: «Я хочу остаться», — что ей тогда делать?
Или вдруг поймает её на слове:
«Прекрасно! Едем!»
Что она будет делать с ним там, далеко, когда скоро появится другой ребёнок и когда у неё есть другой муж?.. И что Ваня будет делать там, раз у него такой не по годам серьёзный взгляд и такая решительная складка губ? Нет, и для него, и для неё лучше, если он останется здесь.
Но всё-таки Ася сумела отыграться, найдя кучу пороков в методах воспитания, применяемых Жорж. С первой же минуты её острый взгляд и ревность помогли уловить всё, — и эту полную изолированность маленького привилегированного буржуйчика (привилегия навыворот, ибо она лишает ребёнка того ценного, что даёт общение с людьми), и отсутствие соприкосновения с массой других детей, особенно тех, которым с первых шагов жизни приходится сталкиваться с жестокой и здоровой действительностью (здоровой? Хорошо, пусть нездоровой! Но борьба всегда здорова). Ася с удовольствием бы окунула своего сына в этот мир. Её резкие упрёки задели Жорж за живое; да и в Аннете опять воскресали её собственные тайные сомнения. Обе молодые женщины страстно спорили в её присутствии; каждая отстаивала свою позицию, но обе впадали в крайности и несли вздор; и делалось всё это не только ради блага ребёнка. В глубине души Жорж чувствовала, что Ася права, но она не желала выпускать из рук своего маленького товарища. К счастью, Ася в запальчивости дошла до таких преувеличений, что дала Жорж прекрасную почву для самозащиты.
Как раз в это время Сильвия решила занять свой беспокойный досуг, открыв в виде весьма сомнительного опыта школу или колонию для беспризорных ребятишек из зоны фортификаций (ниже мы расскажем об её затее). Услышав об этом, Ася немедленно приняла решение: в пылу спора она заявила, что отдаст туда Ваню. Возмущённая Жорж запротестовала. Аннета улыбалась. Но Ася отстаивала своё мнение с пеной у рта. Конец спору положил мальчик, заявив:
— Нет!
— Что это ещё за «нет»? — спросила мать. — Твоего мнения не спрашивают.
— И не спрашивайте, — ответил малыш. — Я сказал: «Нет».
И он энергично мотнул головой.
Ася презрительно кинула:
— Маленький буржуй!
Сжав кулачки, он крикнул:
— Неправда!
— Боишься запачкаться с уличными мальчишками?
— Я не боюсь запачкаться. А просто не пойду.
— Почему?
— Не пойду, и всё!
Ваня наотрез отказался объяснить причину. Но Аннета притянула мальчугана к себе и, поставив его между колен, шепнула упрямцу на ушко:
— Ты не хочешь идти к
Он решительно кивнул головой.
— Что это вы там секретничаете?
— Это уж наше дело. Мы друг друга понимаем.
За несколько дней до этого разговора Сильвия появилась у Аннеты. По счастливой случайности Аси не оказалось дома. Но Сильвия, которая застала только Жорж и Жана, узнала от них о неожиданном приезде матери. Скрывать свою неприязнь Сильвия была неспособна. Эта женщина, которая охотно дала бы изрезать себя на куски ради тех, кого любила, с не меньшей охотой изрубила бы на куски тех, кого ненавидела; и даже сам дьявол не мог бы разобраться, почему она любит или почему ненавидит! (Ну и что ж! Она-то знала!) В своей неумолимой неприязни Сильвия доходила до полного безрассудства, не хотела считаться с тем, что слова её могут отравить душу мальчугана, которого она любила. (Любить кого-нибудь вовсе не означает желать ему всегда и во всём блага, а сплошь и рядом — желать ему того блага, которого ты хочешь себе!) Разве не сообщила она, в присутствии Вани, о всех тех безумствах сердца, которые чуть было не разрушили семейную жизнь его родителей, а Жорж, взволнованная рассказом, не подумала удалить ребёнка. Само собой разумеется, Сильвия всё это подала в свете, не особенно выгодном для Аси… В эту минуту возвратилась Аннета; она услышала последние слова сестры, увидела бледное, несчастное личико Вани. Она тоже побледнела, глаза её зажглись недобрым пламенем, она схватила Сильвию за плечи и гневно подтолкнула её к двери:
— Убирайся!
Ваня и Жорж не узнали голоса Аннеты. Сильвия ничего не ответила и, низко опустив повинную голову, вышла из комнаты. Аннета захлопнула за сестрой дверь, ноздри её раздувались, брови нахмурились (тут только Ваня заметил, какие у бабушки густые брови: они сошлись над переносьем грозной полосой). Аннета оглянулась и поймала взгляд внука. И тут же разошлись сурово нахмуренные брови, улыбка тронула губы, и, пожав плечами, Аннета произнесла:
