Очарованная душа полностью

— Вот что, ребятки, если я вам скажу, чтобы вы больше об этом не думали, всё равно думать об этом вам не запретишь. Но не судите никого! Нам не дано право судить. У каждого свои радости и свои горести — основательные и безосновательные. У каждого своё бремя! И это его дело и ничьё больше. А другим совать нос запрещается! Если любимые нами люди страдали, ошибались, они только ещё больше заслуживают нашей жалости и любви. Так давайте же попросим прощения, если мы нечаянно узнали их секреты!

Но Ваня злобно ответил:

— Пусть она просит прощения!

Но она могла просить прощения хоть до завтра! Он всё равно не простил бы ей. Он затаил злобу против тётки; и никакие силы мира не заставили бы мальчика пойти к обидчице его матери.

Ася до тех пор изводила Аннету, пока та в весьма сдержанных выражениях не открыла ей тайну Вани, причину его решительного отказа. Ася с наигранным равнодушием выслушала нелестное о себе мнение и продолжала придираться к малышу. Но то, что сын так горячо её защищал, было бальзамом для Асиного истерзанного сердца. В день отъезда она вихрем пронеслась мимо Вани, будто даже не замечая его, но вдруг обернулась, бросилась к нему и бурно прижала к себе:

— Мой Марк! Мой Марк!

Последние часы Ася провела с Аннетой в её спальне; опустившись на колени у ног свекрови, обливаясь слезами, с трудом сдерживая рвущиеся из груди рыдания, она торопилась излить все свои тайны, все свои огорчения, все свои страсти, всё, чем была полна ненасытная её душа, лишь бы переложить бремя на чужие плечи, на родные плечи. Аннета нежно гладила волосы безумной девы, пылающий её лоб, пылающие её глаза, пылающий её нос, которым Ася, как щенок, тёрлась о ласковую ладонь свекрови, гладила пылающие её губы; если Ася осмелилась бы, она в порыве благодарности облизала бы эти руки. И, облегчив свою душу, Ася спросила:

— Стало быть, вы ещё можете меня любить?

Аннета ответила:

— Я же сочеталась с тобой.

Ася насмешливо возразила:

— Ну-у! Это ещё недостаточное основание!

Аннета расхохоталась:

— Для тебя, конечно, недостаточное, гадкий мальчишка!

Женщины бросились друг другу в объятия.

— Ничего не поделаешь, дочка! — сказала Аннета. — Если ты безумная, значит и я тоже, раз я тебя люблю; приходится смиряться!..

После отъезда Аси Ваня и Жорж чувствовали себя несколько дней не в своей тарелке. Не особенно понимая, что же именно произошло, они ощущали в медонском воздухе след пронёсшейся душевной бури, и мирный их воздух ещё долго был насыщен электричеством. Жорж не скоро отделалась от неприятного ощущения, что в споре Ася нанесла ей пощёчину; но перед отъездом Ася дружески протянула Жорж руку и, глядя ей прямо в глаза, сказала: «Спасибо». И теперь Жорж разрывалась между двумя противоположными чувствами — её мучило сожаление, что она не может продолжать с Асей спора и нокаутировать её окончательно, и она страстно раскаивалась, что не бросилась ей тогда, при прощании, на шею. Ваня нет-нет да и потрёт ладонью свою мордашку, на которой ещё горели неистовые поцелуи жадных материнских губ, и повторит про себя потрясший его крик: «Мой Марк!» Как же мама любила его, Марка, Ваниного отца!.. Целуя Ваню, она целовала Марка… Значит, он — Марк? Марк? Да, он — Марк. Будет Марком…

И волна горячей благодарности роднила Ваню с этой мамой, доверившей ему продолжить человека, который стал его тайным кумиром…

Потрясение, вызванное смертью Марка, отразилось на Сильвии внешне гораздо заметнее, чем на Аннете. Удар доконал её и без того разрушенное здоровье, она резко изменила свой образ жизни. Сильвия вдруг невзлюбила своих приёмных детей и в один прекрасный день сказала, что переезжает от них: ей, мол, хочется поселиться где-нибудь подальше. Бернадетта[379] сочла своим долгом уговаривать её. Но Сильвия отрезала:

— Ведь я отдала тебе мои деньги. Чего тебе ещё надо?

Получив такую пощёчину, Бернадетта позеленела. Денег вернуть она не предлагала, но затаила в душе смертельную обиду; она кратко ответила:

— Уезжай!

Сильвия ошибалась, усомнившись в чувствах Бернадетты. Бернадетта действительно была привязана к ней. Пусть этой привязанности не хватало тепла, но она была единственным чувством, которое хоть немного увлажняло корни этой сухой души. Однако самолюбие возобладало. Будучи уязвлено, оно не простило. Бернадетта захлопнула двери и запретила себе отныне даже думать о Сильвии.

А чем же питалась злоба Сильвии? Тем поистине странным равнодушием, которое она прочитала на лице Бернадетты, когда та услышала о смерти Марка. И равнодушие это показалось бы Сильвии ещё страшнее, если бы она знала о существовавших между ними отношениях. Но кто поручится, что она не учуяла их? Ведь ноздри Сильвии чуяли даже тончайшие запахи. Они о многом узнавали раньше, чем голова…