Свой выбор Сильвия остановила на маленькой трёхкомнатной квартирке в мансарде старого шестиэтажного дома, стоявшего на углу улицы дю Мэн — в её прежнем квартале. Дом был старинной постройки, без намёка на современный комфорт. Друзья подняли крик. Всю жизнь Сильвия прожила в достатке, и сейчас, когда здоровье её подорвано, не время отказываться от прежних привычек. Но Сильвия заупрямилась. Удалось вырвать у неё только одну уступку — Сильвия согласилась не ходить по чёрной лестнице с крутыми ступеньками, которая вела прямо на шестой этаж, а обещала пользоваться лифтом, находившимся в парадном подъезде; на лифте она добиралась до пятого этажа, а там через маленькую дверцу проникала на другую лестницу, так что приходилось преодолевать всего один этаж. Куда легче оказалось добиться разрешения домовладельца на пользование лифтом, чем согласия этой ослицы. Из чистой бравады, даже получив разрешение, Сильвия упорно подымалась пешком на мансарду «своею лёгкой стопой», как она говорила (но вынуждена была признать, что лёгкость эта давно утрачена). Когда Сильвию никто не мог видеть, она то и дело останавливалась, опиралась о стену, и кровь шумно стучала у неё в ушах; иногда она даже присаживалась прямо на ступеньку, чтобы перевести дух. Так шло вплоть до того дня, когда отёки ног предупредили Сильвию, что пора кончать эту игру. Волей-неволей пришлось примириться с лифтом; и после первых двух поездок Сильвия признала in petto, что лифт очень удобная штука. Но она поостереглась высказать это суждение близким; а близкие, щадя её самолюбие, притворялись, что ничего не замечают.
Никто (за исключением одной лишь Аннеты) не понимал этой внезапной мании аскетизма. Но в случае с Сильвией речь шла не просто о мании. Для неё жизнь была разрушена в середине пути. От той части здания, что между двадцатью пятью и пятьюдесятью годами, остались только руины. Чему послужили плоды её тяжёлых трудов? Самые любимые не воспользовались ими. Что же касается этой Бернадетты — баста! Ничто, оно и есть ничто! Сильвия возвращалась к отправному пункту — в квартиру на улицу дю Мэн, выходившую в длинный, выложенный плитками, общий коридор, где однажды вечером раздались нетерпеливые шаги Аннеты, прибежавшей к сестре[380].
Да, старшая сестра поняла всё. Но дело шло о таких глубинах сердца, что другое сердце, поняв это, даже не стремилось проливать туда без нужды свет. У каждого есть тайник, куда он прячет жалкие свои игрушки: воспоминания и мечты! И если открыть дверцу даже самому близкому человеку, неизбежна смерть: ведь они — высший смысл твоего существования. У Аннеты тоже был свой тайник, только ещё более глубокий, ещё более укрытый. Иначе откуда бы взяться этому спокойствию, необъяснимому у матери, осиротевшей со смертью сына? На это-то спокойствие недавно и натолкнулась испуганная Сильвия, и оно рассердило бы и озадачило её, если бы младшая сестра не знала так хорошо эту душу, богатую сюрпризами. И Сильвия тоже (не без труда) овладела мудрой наукой молчать о сокровенных тайнах души Аннеты, как молчала Аннета о тайнах души Сильвии…
Хотя внешне Аннета, казалось, была не столь сильно сражена смертью Марка, как Сильвия, младшая сестра прекрасно знала, что это не так. Но ей доставляло удовольствие приписывать себе первенство, пусть даже передёргивая известные факты. Марк, ушедший из этого мира, занимал в душе Сильвии гораздо больше места, чем она предполагала при его жизни. Целую полосу! И Сильвия, перечитывая книгу прошлого от последней до первой строчки, обнаруживала в ней — теперь, увы, уже завершённой, — куда более глубокий смысл, чем прежде, когда они вместе её писали. Она охотно поддерживала для себя самой иллюзию, что была ближе к Марку, чем кто-либо другой, даже его родная мать (об Асе Сильвия и говорить не хотела, она по-прежнему отстраняла её сердито и презрительно: «Ты, милочка, не наша. И я тебя отрицаю!»). В качестве соперницы она допускала одну только Аннету. Впрочем, в каком-то смысле Сильвия и в самом деле не лгала. Она была свидетельницей, поверенной и сообщницей целой полосы жизни Марка-подростка, которой он не делился с матерью. Он был наполовину её сыном, её учеником, её воспитанником. (Мы ещё не всё рассказали об этих Lehrjahre[381].) Вплоть до той безумной ночи на авеню Антэн, за которой последовали годы глупейшей размолвки… И этой размолвкой воспользовалась чужеземка и захватила его… И снова яростный взмах пера перечёркивает Асю. Напрасно старалась себя урезонить нелепая ревность двух этих женщин, напрасно принуждали они себя к взаимной предупредительности, к улыбкам, ревность сталкивала двух соперниц — непримиримых и непреклонных, особенно со времени общей утраты. К счастью, между ними лежал Атлантический океан. Когда Ася переплывала его, обе избегали встреч.
