Освободившись от своих денег, своих занятий, от деятельной своей жизни, а заодно уж и от людей, от всех «чужих» (за исключением пяти-шести человек, которые были не «чужими», а частью самой Сильвии), она ни на минуту не почувствовала вокруг себя пустоты. Больше того, вздохнула с облегчением!
Бывают такие несчастные существа (и их множество в нашем машинизированном обществе), которые в том возрасте, когда пора уходить на покой, лишившись своих подпорок, читай — своих привычек, разом рушатся, как отсыревшая штукатурка. Но Сильвия была сделана из доброго французского камня, на диво обтёсанного, прочно пригнанного, как кладка Шартра или Лаона. Даже своей структурой она была ему сродни — таким же плотным, твёрдым и тонким было её «я». «Я», которое принадлежало ей, только ей и одной ей. В подпорках оно не нуждалось. И когда были убраны леса, целых двадцать пять лет, а то и больше, загромождавшие её жизнь, Сильвия почувствовала себя свободной и стала наслаждаться вольным воздухом.
А воздуха было как раз вдоволь в этой её обсерватории, откуда виднелись крыши, пустыри, низины и холмы, где кишел необозримо огромный муравейник города, а над ним змеились длинные струи дыма. В былой обстановке на Сильвию вновь пахнуло очарованием девических лет. Она даже помолодела.
Но это длилось недолго. Бабье лето. Ни один из последних солнечных дней она не потеряла.
Прежде всего Сильвия позаботилась свить себе уютное гнездо. Роскоши никакой, но комфорт обязательно! Наша отшельница не отказывала в лакомствах ни чреву, ни рукам, ни ягодицам, ни бокам: уютная мягкая постель, которая податливо принимает плечи и бёдра, пушистый ковёр, равно соблазнительный для глаза и для босой ноги; кресло, нежно обхватывающее стан; мебель дорогого дерева, прочная, простая, удобная, приятная для прикосновения; весёленькие обои на стенах, на окнах — никаких занавесок. Соседей-то нет, значит прятаться незачем. Но если бы соседи и были, Сильвию это ничуть бы не смутило.
«Пусть, если хотят, прополощут себе глаза. Я же прополаскиваю свой взгляд прекрасным рассветом, который врывается ко мне со всего размаха. Я хочу видеть его совершенно голым, и пусть он меня видит такой же».
Взгляд у неё был, как у сокола, светлый, а глаза никогда не мигали. Изголовье её постели было обращено к свету, к свету дня, к лунному свету: она никогда не пресыщалась им.
После того как маленькое трёхкомнатное царство было окончательно устроено (самой большой его роскошью были цветы, цветочными гирляндами ограждались его границы: со всех подоконников зелёные побеги карабкались по лесенкам на крышу), Сильвия решила последовать примеру средневековых баронов, которые из своих ястребиных гнёзд совершали набеги на окрестные долины. Вернулась былая жажда деятельности. И её требовалось немедленно утолить. Сильвии вспомнилось, что как-то в разговоре её подруга-учительница бросила мысль о школе под открытым небом для детворы бедняков из предместий и зоны фортификаций. И Сильвия основала такую школу вместе со своей приятельницей где-то на пустыре, возле укреплений. Пусть Сильвия с трудом таскала старые свои ноги, она сумела взбудоражить весь квартал. Её острый язычок, умевший приказывать и чаровать, ввёл в соблазн и власти и родителей. В мгновение ока слетелась детвора, как стая воробушков на крошки (там были крошки не только для ума, но и для желудка; на них ушла добрая половина небольших сбережений Сильвии). Раз узнав дорогу к кормушке, детвора уже не могла забыть её. Малыши толклись там с утра до ночи. На случай плохой погоды пришлось арендовать несколько бараков у тряпичников; их наспех подлатали, как старые башмаки; дети охотно принимали участие в починке, хотя их собственная одежда требовала починки ещё большей. Среди ребятишек учредили нечто вроде взаимопомощи, под контролем маленьких матрон и «матронов» (никаких патронов не полагалось!): их возвели в сан главы семьи и обязали приглядывать за своим кланом — вытирать носы, подтирать, штопать. Устроили что-то вроде мастерских. Сильвии удалось завербовать нескольких добровольцев: юношей и девушек, одержимых недугом общественного идеализма (недуг этот прошёл довольно скоро!), а также старичков и старушек из мелкой буржуазии, чиновников в отставке, которые впоследствии стали только помехой, ибо молодой выводок парижской бедноты был им более чужд, чем туземцы другой расы; даже говорили они на разных языках — при каждом соприкосновении получалась стычка. Время от времени заглядывал кто-нибудь из родителей, чаще всего рабочие — в субботний сокращённый день или во время отпуска по болезни; они всем интересовались, помогали хозяйничать и учили ребят ремеслу. Но это были редкие птицы: трудовой человек, отработав своё и народив детей, перестаёт интересоваться и тем и другим, он чувствует потребность забыть обо всём.
