Денег не хватало, голодные клювики оказались бездонной прорвой, и ни слово божье, ни слово Сильвии не могло насытить пустые желудки! Сильвия урезала себя в еде, лишь бы накормить своих птенцов; но она не обладала добродетелями Венсена де Поля[382]: она не сняла бы с себя рубища, дабы одеть нагого; даже половины плаща святого Мартина было, на её взгляд, многовато! «Выше зада всё равно не отрежу!» Здравый галльский смысл не сдавался. Между пеликаном, вскармливающим своих птенцов собственной кровью, и Уголино, пожирающим своих детей, дабы сохранить им отца, всегда найдётся местечко для доброй самаритянки с Монпарнаса, которая кормит сначала себя, а потом уж других… «Положим, они меня слопают, кому от этого будет лучше? Кто же тогда накормит их завтра? Уж не боженька ли, который печётся о птицах небесных?» С этим самым боженькой, с тех пор как он убил или допустил, чтоб убили её птенца, Сильвия находилась в самых натянутых отношениях. Она старалась держаться подальше. Решила обходиться без него, пусть и он без неё обходится. Ноги её не было больше в храме. Храмом для неё стала теперь школа; и безбожница дерзко хвасталась, что отдаёт побольше своего тела малышам, чем господь бог своего — причастникам. «Ну и угощение! Я кормлю куда сытнее…» Но как ни старалась она уверить себя в этом, она понимала, что кормит недостаточно сытно! Тоном, не допускающим возражений, она просила милостыню для своих питомцев у всех, кого знала, и у многих, кого совсем не знала. Её больным ногам было не очень-то легко взбираться и спускаться по бесчисленным ступеням. В результате, хотя жатва была достаточно обильной (не многие из тех, к кому была обращена просьба, осмеливались торговаться о размере милостыни, которую грозно требовала с них нищенствующая сестра), Сильвии пришлось обречь себя на многонедельное лежание в постели.
Надо было чем-нибудь заполнить досуг, и Сильвия отобрала из своих питомиц пять или шесть самых способных девочек и начала учить их шитью. Первые шаги были весьма обнадёживающие: в Париже, за редким исключением, руки — большие умницы; дай-то бог, чтобы всё прочее было не хуже! Но сразу же возникло множество неудобств. Девчушки набивались в тесную квартиру, и, поскольку Сильвия была прикована к постели и не могла постоянно следить за ними, они царапали деревянными башмаками ножки стульев, обдирали ногтями обои, оставляли на мебели отпечатки своих пальцев, потихоньку обрывали цветы, росшие на подоконниках, ломали стебли, и в конце концов в один прекрасный день Сильвия обнаружила, что шалуньи рылись в её ящиках и даже украли лакированную шкатулку. Помимо того, что эта шкатулка была дорога Сильвии по воспоминаниям, она не могла примириться с мыслью, что её смеют обкрадывать. Давнишний инстинкт собственника не допускал никаких покушений на своё добро. Было весьма сомнительно, чтобы Сильвия могла достичь такой стадии, когда человек говорит: «Бери, если хочешь! Ничто мне не принадлежит!» Напротив того, Сильвия заявляла: «Я даю,
Пока она находилась в постели, школа, лишённая рулевого, потерпела крушение. Колония стала притчей во языцех. Кое-кто из ребятишек, назначенных на должность главы семьи, малолетние матроны женского и мужского пола, приняли свою роль слишком всерьёз или, если угодно, подошли к ней с самой несерьёзной стороны, и кое-кто из мальчиков и девочек повели такие игры, которые отнюдь не предусматривались программой.
— Подумаешь, велика важность! — пожала плечами Сильвия, узнав о происшедшем.
Будь её воля, она задала бы юным преступникам трёпку и этим бы ограничилась…
— Пусть оставят нас в покое с такими пустяками! Ну и ханжи! Должно быть, они вообразили, что мы воспитываем мальчиков для папского хора! Пусть-ка попробуют посадить на цепь моих собачат из зоны! Я лично дрессирую их на свободе. Не может же всё идти гладко. Ничего, наведём порядок. Незачем поднимать такой шум!
