И милость пришла. В дальнем тёмном углу комнаты, где-то за спиной Сильвии, послышалась чудесная музыка. Широкие, мощные и спокойные её волны разлились по комнате, медленно подползли к жалким распухшим ступням, поднялись до колен, до бёдер; и, подобно тому, как по верхушкам деревьев пробегает трепет, затрепетало тело, и таинственный голос плоти прозвучал как призыв из чащи бора. Песнь, жалоба и опьянение мало-помалу овладели всем телом, омыли грудь и плечи; и, наконец, освежили пересохший, пылающий рот. И лоб был последней вершиной, которой коснулся разлив. Необъятный океан музыки достиг сознания, лишь омыв сначала всё тело. У других людей голова — преддверие сердца. Но Сильвия черпала науку из своих корней — из плоти.
И когда, наконец, из этого половодья звуков начала выступать вершина, Сильвия, захлёстнутая волнами, вдруг осознала, подобно Данае, что её обволакивает золотое облако, проникая во все поры. Впервые она очутилась в таких объятиях. И, полуоткрыв рот, в экстазе, протянула она руки к Возлюбленному.
Само собой разумеется, Сильвия так никогда и не узнала название зачаровавшего её произведения. Она только смутно угадывала жанр — симфония с её стоголосым хором инструментов. А для Сильвии музыка прозвучала как единый голос, отозвавшийся во всём существе не затасканными человеческими словами, а невыразимым трепетом всех ветвей огромного дерева, которое ограждает стеною молчания поток жизни. Но кто же говорил? Кем было это существо? Мной.
На ошеломлённую Сильвию обрушилось разом два открытия — она открыла не только источник неведомых доселе ощущений, но и то, что источник этот находится в ней самой. Ибо она даже не подумала о том, что эта музыка была творением музыкантов. Разумеется, тождество музыкальной фразы с её собственной сущностью, волна звуков, бьющаяся в унисон с биением её собственной крови, — такое чудо совершается на каждом концерте, в каждом концертном зале, для каждого слушателя, взысканного душевной благодатью, но это чудо было ещё более наглядным в одинокой тихой комнате, голые стены которой отражали долгожданный голос внутренних миров. После стольких лет немоты! Ничем не дававший знать о себе… И что говорил он, как выразить это словами?
«Боже мой! Боже мой! Я не понимаю… Но я знаю, знаю наверное, что ты говоришь правду, ты проникаешь в меня, в самые потаённые уголки моего „я“, куда не заглядывал никто, даже я сама не заглядывала, и всё моё существо дрожит под твоими перстами, как струна, пробудившаяся от сна, который длился всю жизнь, всю жизнь. Ещё! Ещё!»
Все последующие вечера Сильвия пыталась заставить голос заговорить вновь. Но её постигла неудача. Ещё несовершенный аппарат и его капризные волны не всегда соглашались откликнуться на призыв, а иной раз давали совсем уж дикий ответ. Сильвия билась над приёмником, наугад поворачивая кнопку дрожащими от ярости пальцами в надежде найти в этом неслыханном хаосе, где север и юг старались перекричать друг друга, ту волшебную птицу, чей голос пробудил её ото сна. Но она то и дело натыкалась на рекламные объявления, которые выкрикивало в эфир знаменитое радио Тулузы, или на безвкусные и расслабленные джазы, передаваемые из дансинга. Когда по счастливой случайности ей удавалось поймать птицу, та, оставив в горсти Сильвии три-четыре пера, исчезала в лесу, где возникшее вдруг чудовище затаптывало её в землю. Сильвия ругалась как сапожник и снова водворяла рыкающего зверя в бездну молчания. Но радость (а это именно была радость) заткнуть глотку ревущим быкам не вознаграждала за потерю птицы. После нескольких недель упорных поисков наша аргонавтка поняла, что самое верное средство овладеть Колхидой — это не ждать, когда она придёт к тебе, а овладеть ею manu militari[383], своей гибкой и властной рукой.
На шестом десятке она научилась играть на фортепьяно. По самым свойствам своей натуры Сильвия во всём, особенно в наслаждении, не была склонна к пассивности. И уж если выбор её пал на музыку, так пусть музыка будет активной. В занятия музыкой она внесла свою обычную энергию.
Сильвия никому ничего не сказала. Но в один прекрасный день Аннета, преодолев шесть этажей, широко открыла изумлённые глаза при виде инструмента в углу комнаты. Умудрённая жизнью старшая сестра не стала подшучивать над младшей. Однако она не сумела скрыть своего удивления, и поэтому Сильвия решила заговорить первая:
— Да, представь, занялась этой штуковиной. Курам на смех! Ну и смейся, пожалуйста! Но в моём возрасте не считаются с тем, что смешно. А делают то, что доставляет удовольствие.
— Ты делала это в любом возрасте, милочка, — сказала Аннета, — и меньше всего я собираюсь придираться к тебе сейчас. Я, конечно, смеюсь, но смеюсь от радости, что эта игрушка доставляет тебе радость.
Лицо Сильвии просветлело:
— Сумасшедшие всегда договорятся.
— Живя рядом, заражаешься друг от друга.
— Видно, с меня было мало собственных безумств, что я ещё и твои прихватила.
— Не огорчайся, — ответила Аннета, — на мою долю хватает.
