Тщетно! Она всё ещё любила его. И так сильно никогда ещё не любила. Вероятно, это было не самое её возвышенное чувство. (Но что такое возвышенное чувство? И что такое невозвышенное?) Нет, и самое возвышенное и самое невозвышенное! Тело и душа! Если бы было так: перестала уважать, перестала и любить! Как было бы хорошо! Но когда страдаешь по милости того, кого любишь, от любви не избавляешься, с горечью сознаёшь, что разлюбить бессильна!.. Чувства Аннеты были оскорблены, и она страдала оттого, что ей не доверяли, в неё не верили, оттого, что неглубока была любовь Рожэ. Она так страдала, так горько было ей видеть, что погибло столько надежд, которые она вынашивала, никому о них не рассказывая! Именно оттого, что так горячо любила она Рожэ, и было для неё так важно заставить его согласиться на её самостоятельность. Ей хотелось вступить в брачный союз, чтобы стать не просто женой, обезличенной, бездеятельной, а свободным и верным товарищем. Он же не придавал этому ровно никакого значения. И она снова почувствовала, как ей обидно, как негодует её оскорблённая любовь…
«Нет, нет! Не люблю его больше! Не должна, не хочу больше любить…»
Но тут Аннета не выдержала, и не успел отзвучать крик возмущения, как она заплакала… во мраке, в тишине… Увы! Она слушала холодный голос рассудка… сгорала… Не хотелось ей себе признаваться, но с какой радостью она всем пожертвовала бы ему, всем, что принадлежало ей, даже независимостью, если бы заметила хоть одно благородное движение его души, если бы он попытался, только попытался пожертвовать собой, а не стремился лишь к тому, чтобы принести её в жертву себе! Ведь она и не позволила бы ему жертвовать собой. Она ничего не требовала бы у него, кроме великодушия, кроме этого доказательства настоящей любви. Но хоть он и любил её по-своему, однако на такое доказательство чувств был не способен. Ему это и в голову не приходило. Он посчитал бы желания Аннеты просто-напросто женским капризом, который нельзя принимать всерьёз, в котором нет смысла. Ну, чего ей ещё желать? Чёрт знает из-за чего заплакала! Потому что любит его! Как же быть?
«Вы любите меня, не правда ли? Любите. Это главное!..»
Да, она не забыла эти слова!
Аннета улыбнулась сквозь слёзы. «Милый Рожэ! Надо его принимать таким, какой он есть. Нечего на него сердиться. Но себя мы не переделаем. Ни он, ни я. Вместе жить мы не можем…»
Она вытерла глаза.
«Итак, нужно с этим покончить…»
Миновала бессонная ночь (Аннета задремала на заре и проспала часа два), и она встала, полная решимости. Вместе с рассветом вернулось к ней и спокойствие. Она оделась, причесалась аккуратно, хладнокровно, отгоняя всё, что могло пробудить в ней сомнение, тщательнее, внимательнее, чем обычно, следя за каждой мелочью туалета.
Около девяти часов в дверь весело постучал Рожэ. Он звал её на прогулку — так повелось у них по утрам.
И они пошли; за ними, прыгая, бежала большая собака. Свернули на дорогу, уходившую в чащу леса. Леса зеленели, и сквозь молодую листву пробивались солнечные лучи. С ветвей струилось пение птиц. На каждом шагу — взлёт, хлопанье крыльев, шелест листьев, шуршанье веток, растерянный бег зверьков через лес. Собака возбуждённо тявкала, обнюхивала землю, кружила. Дрались сойки. На макушке дуба ворковали два диких голубка. А где-то вдали куковала кукушка — то поближе, то подальше, без устали повторяя свою старую-престарую шутку. Весна была в самом разгаре…
Рожэ расшумелся, развеселился, хохотал, дразнил собаку и сам напоминал большого резвого пса. Аннета молча шла чуть позади. Думала:
«Вот тут… Нет, вон там, на повороте…»
Она смотрела на Рожэ. Внимала лесу… Как всё переменилось бы сразу, если бы она заговорила! Миновали поворот. Она промолчала. Потом окликнула:
— Рожэ!
Неуверенно, глухо прозвучал её голос — и оборвался… Рожэ не услышал. Он ничего не замечал. Стоял впереди неё и, наклонившись, срывал фиалки; болтал, болтал без умолку. Аннета повторила:
— Рожэ!
На этот раз в её голосе звучала такая мука, что он тревожно обернулся. И, только сейчас заметив, как смертельно побледнело её строгое лицо, подошёл… Ему стало страшно. Она сказала:
— Рожэ, нам придётся расстаться.
Изумление, испуг исказили его лицо. Он тихо спросил:
— Что вы сказали? Что вы сказали?
Она повторила твёрдо, стараясь не смотреть на него:
— Нам придётся расстаться, Рожэ, придётся, как это ни печально. Я убедилась, что не могу, не могу стать вашей женой…
Ей не удалось договорить. Он прервал её:
— Нет, нет, это неправда! Замолчите, замолчите! Вы сошли с ума!..
— Я уезжаю, Рожэ, — сказала она.
— Уезжаете? Не пущу!.. — крикнул он и, схватив её за руки, сжал до боли.
И вдруг увидел такое гордое, такое волевое и холодное лицо, что сразу понял: всё погибло; тогда он выпустил её руки, стал просить прощения, требовать, молить:
— Аннета! Девочка моя! Останьтесь, останьтесь!.. Нет, это невозможно!.. Да что же произошло? Чем я провинился?
Суровое лицо вновь смягчилось от жалости.
— Присядем, Рожэ… — сказала она.
