Снова Рожэ вёз Аннету в шарабане, но теперь уже на станцию. Обоим было грустно; Рожэ, как подобает порядочному человеку, снова просил её выйти за него замуж; сказал, что обязан жениться на ней, — ведь он был джентльмен. Джентльменского в нём было даже слишком много. Уж теперь, по его мнению, он был вправе показать Аннете свою власть, на благо ей самой. Он считал, что Аннета, отдавшись ему, потеряла чувство собственного достоинства, что отныне положение их не совсем одинаково и что он должен настаивать на браке. Аннета отлично понимала, что если они теперь поженятся, то он найдёт себе в тысячу раз больше оправданий, чем прежде, лишая её самостоятельности. Конечно, она была признательна ему за то, что он так настойчив, тактичен. Но… она отказала ему… Рожэ втайне негодовал. Не мог понять её. (Он воображал, что прежде понимал!) И строго её осудил. Но себя не выдал. Она же подметила всё со смешанным чувством печали, иронии и, как всегда, нежности. (Ведь во всём этом был Рожэ!)
Когда подъезжали к станции, она положила руку, затянутую в перчатку, на руку Рожэ. Он вздрогнул.
— Аннета!
— Простим друг другу! — сказала она.
Он хотел ответить, но не мог. Они не разнимали рук. И не смотрели друг на друга. Но Аннета и Рожэ сдерживали слёзы, набегавшие на глаза, и оба знали об этом…
Приехали на станцию — надо было следить за собой. Рожэ усадил Аннету в вагон. В её купе были люди. Пришлось ограничиться обычными любезностями, но они не могли наглядеться друг на друга — хотелось запечатлеть в памяти милое лицо.
Паровоз свистнул. Они сказали:
— До свидания!
А подумали:
«Прощай навеки!»
Поезд ушёл. Рожэ возвращался домой под вечер. Он был опечален и сердит. Сердит на Аннету. Сердит на себя. Его мучила тоска. Он испытывал — о стыд! — чувство облегчения.
Он остановил лошадь на пустынной дороге и, изнемогая от презрения к себе, от презрения и от любви к себе, горько заплакал.
Аннета возвратилась домой в Булонский лес и стала жить затворницей. Письмо к Бриссо ушло, и она порвала связь с миром. Никто из друзей не знал, что она вернулась. Писем она не распечатывала. Целыми днями не выходила из квартиры. Старая тётка никогда не понимала её и, привыкнув, ничуть не тревожилась и не нарушала её уединения. Жизнь внешне словно прекратилась. Зато другая — внутренняя жизнь — стала ещё напряжённее. В безмолвии порой неистовствовала раненая страсть. Аннете нужно было остаться одной, чтобы жить только ею. После бурных вспышек она чувствовала себя надломленной, обескровленной; губы пересыхали, лицо пылало, руки и ноги леденели. Потом она надолго впадала в оцепенение, грезила в тяжёлом полусне. Грезила она наяву и не пыталась руководить своими мыслями. Ею овладели какие-то смутные ощущения, и не было им числа… Мрачная печаль, горькая нежность, привкус пепла во рту, несбыточные мечты, внезапно вспыхнувший луч воспоминаний, от которого сердце готово было выпрыгнуть из груди, приступы уныния, муки уязвлённой гордости и страсти, ощущение гибели, ощущение чего-то непоправимого, рокового, против чего напрасны все усилия, — всё это сначала подавляло, потом стало просто наводить тоску, потом понемногу вылилось в какое-то безразличие, окрашенное уходящей печалью, в которой было что-то удивительно приятное. Она не понимала, что с ней…
Ей как-то приснилось, что она в лесу, отягчённом набухшими почками. Будто она совсем одна. Она бежала по лесной чаще. Ветки цеплялись за её платье; не пускал мокрый кустарник; вот она вырвалась, но разорвала платье, ей стыдно — ведь она полуголая. Нагнулась, прикрылась юбкой, разодранной в клочья. И вот она видит: перед ней на земле круглая корзина, под грудой листьев, освещённых солнцем, — не жёлтых и не золотых, а серебристых, белых, как кора берёзы, белых, как тонкое-претонкое полотно. Она взволнованно всматривается, опускается на колени. Вдруг под полотном что-то шевельнулось. Сердце у неё колотится, она протягивает руки — и просыпается… Волнение не утихло… Она не могла понять, что с ней…
Настал день, когда она поняла всё. Больше она не была одинока. В ней пробуждалась жизнь, новая жизнь…
Шли недели, а она вынашивала в себе целую вселенную.
«…Любовь, ты ли это? Любовь, покинувшая меня в тот час, когда я вообразила, будто овладела тобою, не ты ли сейчас во мне? Крепко-прекрепко я держу тебя, и ты не уйдёшь, о родной мой пленник, крепко держу я тебя, ты — в моём чреве. Мсти! Поглоти меня! Крошка моя, грызи моё чрево! Пей мою кровь! Ты — это я. Ты — моя мечта. На земле я тебя не нашла и создала тебя из самой себя… Вот когда, Любовь, я завладела тобой! Я воплотилась в того, кого люблю!..»
To strive, to seek, not to find, and not to yield.
Стремиться, искать, не находить, но и не сдаваться.
