Аннета спросила с вкрадчивой нежностью:
— Ведь ты-то нас поддержишь? Да?
И Сильвия, неистово целуя её, погрозила стене кулаком:
— Пусть только посмеют тебя тронуть!
Она ушла. Утомлённая спором, Аннета вернулась к своим мечтам. Одна победа — над сестрой — была одержана! Но этот разговор оставил в её душе смутное беспокойство, — мучило одно слово, обронённое Сильвией. Неужели её ребёнок когда-нибудь упрекнёт её?..
Она легла на спину и, сложив руки на животе, прислушивалась к тому, что творилось у неё внутри: маленький начинал уже шевелиться. И Аннета — как это часто бывало теперь — принялась беседовать с ним без слов. Спрашивала, хорошо ли это, что она решила владеть им одна; настойчиво молила его ответить, права ли она, доволен ли он её решением. Она ведь не хочет делать ничего такого, в чём он мог бы упрекнуть её потом! И малыш, разумеется, отвечал, что она поступила правильно, что он доволен. Говорил, что ни с кем не хочет делить её и, если она решила всецело посвятить себя ему, она должна быть свободна и жить только с ним вдвоём. Она и он…
Аннета смеялась от радости. Сердце её было так переполнено, что слова замирали на губах. Голова у неё отяжелела, и, усталая, захмелевшая от счастья, она скоро уснула.
Когда беременность Аннеты начала уже становиться заметной, Сильвия заставила сестру уехать из Парижа. Подходила осень, и все знакомые, проводившие лето за городом, скоро должны были возвратиться. Вопреки опасениям Сильвии Аннета и не подумала протестовать. Людские толки её не страшили, но сейчас всё, что могло вызвать внутренний разлад, было для неё нестерпимо. Ничто не должно было нарушать её душевный покой!
Сильвия увезла её на Лазурный берег, но Аннета там не осталась. Всё в этом месте мешало ей сосредоточиться. Близость моря рождала какое-то тягостное беспокойство. Аннета чувствовала себя хорошо только на суше; она способна была восхищаться океаном, но не могла жить в близком соседстве с ним. Она испытывала на себе его властное очарование, но дыхание его не было для неё благотворно: оно будило слишком много тайных томлений, поднимало со дна души то, чего Аннета не хотела признавать. Нет, только не сейчас! Ещё не время, нет!.. Иногда от людей приходится слышать, что они не любят того или иного, потому что боятся его полюбить (а не значит ли это, что они уже любят?). Аннета остерегалась моря, потому что остерегалась самой себя, той опасной Аннеты, от которой она во что бы то ни стало хотела убежать.
Она поехала дальше на север и близ озёр Савойи, в маленьком городке у подножия гор, решила поселиться на всю зиму. Сильвии она написала уже после того, как обосновалась тут. Ремесло Сильвии не позволяло ей отлучаться из Парижа, она могла приезжать к сестре лишь изредка и ненадолго, и её тревожило, что Аннета одна в такой глуши. Аннета же в этот период своей жизни более всего стремилась быть одной, и никакое место не казалось ей достаточно уединённым. Она от души наслаждалась своим тихим убежищем. Чем богаче становилась её внутренняя жизнь, тем сильнее она ощущала потребность в мирной, безоблачной тишине вокруг. Сильвия напрасно думала, что Аннете в её положении тяжело быть заброшенной среди чужих людей. Прежде всего в душе Аннеты был такой запас нежности, что никто не казался ей чужим, а так как дружелюбие всегда вызывает ответное доброе чувство, то и она для других недолго оставалась чужой. Впрочем, местные жители любопытством не отличались и не старались поближе познакомиться с ней. Проходя мимо, здоровались, перекидывались несколькими приветливыми словами с порога дома или через изгородь. Отношение к Аннете было самое доброжелательное. Разумеется, на такого рода доброжелательность в трудную минуту особенно полагаться нельзя, но и то уже хорошо, что она скрашивает жизнь в её обычном течении. Для Аннеты эта равнодушная приветливость незнакомых славных людей, которые не лезли к ней в душу, была приятнее, чем деспотическое попечение родных и друзей, присваивающих себе право угнетать нас своей опекой.
