Весной, навестив сестру, Сильвия заметила, что Аннета похудела, и это её встревожило. Аннета по-прежнему казалась очень счастливой, но в её счастье чувствовалось что-то лихорадочное. Каждое ласковое слово вызывало у неё слёзы. Она признавалась, что недосыпает, что не умеет требовать от людей услуг и безоружна перед практическими трудностями, с которыми сталкивается в уходе за ребёнком и заботах о его здоровье. Аннета говорила это, притворно смеясь над своим малодушием, но в тоне её уже не было прежней счастливой уверенности. Её поразило открытие, что она вовсе не так крепка и вынослива, как думала. Она никогда раньше не болела и потому не знала предела своих сил, воображала, что может тратить их без оглядки. А сейчас оказывалось, что запас их невелик и нельзя безнаказанно переходить границы. Какая же это хрупкая штука — человеческая жизнь! В другое время Аннета не стала бы терзаться этой мыслью, но теперь, когда жизнь её раздвоилась, когда от этой хрупкой жизни зависит другая, ещё более хрупкая… Боже! Что будет, если она умрёт? В бессонные ночи Аннета снова и снова возвращалась к этой страшной мысли. Она слушала, как спит ребёнок, и стоило ей уловить малейшую перемену — немного учащённое дыхание, стон или минутное затишье, — как у неё замирало сердце. Закравшаяся в сердце тревога поселялась там надолго. Аннета не знала больше священного, бездумного покоя ночных часов, когда, отдыхая от движения и мыслей, тело и душа грезят без сна, подобно водяным цветам, которые тихо покачиваются на поверхности ночного пруда. Сердце способно оценить райское блаженство покоя только после того, как его утратило. Отныне Аннета настороже, каждое мгновение приносит ей новые тревоги и сомнения. Даже в том, что казалось всего надёжнее, она с трепетом чует опасность…
Сильвию трудно было обмануть. За мужественной весёлостью Аннеты, подшучивавшей над своей слабостью, она угадала физическое недомогание и ту тоску, какую испытывает животное вне стада. Она решила, что Аннете надо уехать отсюда и поселиться в каком-нибудь деревенском домике, в нескольких часах езды от Парижа. Тогда она, Сильвия, сможет её навещать почти каждый день, и вместе с тем возвращение Аннеты не вызовет толков. Аннета не прочь была вернуться — но открыто — в Париж, к себе домой. Она слушать не хотела никаких возражений. Напрасно Сильвия доказывала ей, что это безрассудство, что она рискует потерять покой. Аннета заартачилась. Гордость не позволяла ей прятаться от людей из страха перед общественным мнением. Всё то счастливое время, пока она носила ребёнка, она не думала о том, что скажут люди. Она жила наедине со своим счастьем — ни для чего другого не оставалось места. Теперь её счастье было всё так же велико, но ей уже хотелось поведать о нём миру, ей было тяжело, что она должна его скрывать. Это оскорбляло её. Как! Прятать от людей, как что-то постыдное, её сокровище, её гордость! Ведь это всё равно что отречься от него!..
«Отречься от тебя, моё солнышко! — Она страстно поцеловала сына. — Мне не следовало уезжать. Я должна была объявить о тебе всем в первый же день. Нет, довольно играть в прятки! Я покажу им тебя и скажу: „Смотрите, какой он у меня красавец! Скажите сами, вы, другие матери, — ведь такого нет ни у кого из вас?“».
Она вернулась в Париж и там осталась. Дочь Рауля Ривьера хорошо понимала, что не так-то легко будет заставить общество примириться с её поступком! Она, как и отец, презирала мнение «света», но не научилась у отца ловко обходить светские правила и предрассудки, делая вид, что подчиняется им. Нет, она намерена была с ними бороться и победить.
