Середина ноября… Сидя под окном, Аннета шила и смотрела на луга, покрытые первым снегом, на деревья в белых париках. Но взгляд её то и дело возвращался к письму… Это было извещение о браке Рожэ Бриссо с девушкой из парижских политических сфер (Аннета её знала)… Да, Рожэ не терял времени. Дамы Бриссо, возмущённые бегством Аннеты, поспешили состряпать другой брак, прежде чем неудача Рожэ станет известна. А Рожэ с досады согласился и одобрил их выбор. Аннета понимала, что ей ни удивляться, ни сетовать на это не приходится. Она даже старалась уверить себя, что рада за беднягу Рожэ. Однако новость взволновала её больше, чем она хотела. Столько воспоминаний ещё теснилось в её душе и теле! И в этом теле зачиналась теперь новая жизнь, пробуждённая им, Рожэ… Где-то в тёмной глубине оживали волнения тех дней… «Нет, нет, Аннета, не давай им всплыть!» Она с отвращением вспоминала пережитую любовную горячку. Даже мысль о былых взрывах чувственности утомляла, вызывала в ней брезгливый протест. И враждебное чувство к отцу её ребёнка… (Сейчас она уже не скрывала этого от себя.) Отголосок первобытной ненависти самки к оплодотворившему её самцу…
Она шила, шила, она хотела забыть обо всём. Так бывало часто: когда на её горизонте появлялась грозовая туча и её мучило беспокойство, она хваталась за работу, как верующий — за чётки. Она шила, и мысли её приходили в должный порядок.
Вот и сегодня она этого добилась. Полчаса усердного безмолвного труда — и тревога улеглась, улыбка снова осветила лицо Аннеты. Когда она подняла голову от шитья, в глазах её уже было умиротворённое выражение. Она промолвила вслух:
— Что ж, пусть будет так!
Солнце играло на снегу. Аннета отложила работу, оделась для прогулки. В последнее время у неё немного отекали ноги, но она заставляла себя ходить, и эти прогулки на воздухе доставляли ей большое удовольствие: ведь она гуляла не одна, а со своим малышом. Он уже давал о себе знать. Особенно по вечерам он заполнял её тело и тихонько толкался повсюду, словно говоря:
«Боже, как тут тесно! Будет этому когда-нибудь конец или нет?..»
И снова засыпал. Днём на прогулке он вёл себя примерно. Можно было подумать, что это его глазами мать смотрит вокруг, — так ново казалось ей всё. Какая свежесть красок! Природа словно только что нанесла их на полотно. Хороши были и краски на щеках Аннеты. Её сердце билось сильнее, разгоняя кровь по телу. Она упивалась запахами, и всё казалось ей вкусным. Когда её никто не видел, она набирала в ладони снег и глотала его… Какая прелесть… Она вспоминала, что в детстве делала то же самое, стоило только няне отвернуться… Она сосала и влажные обледенелые стебли тростника — от этого в горле начиналась сладкая, обессиливающая дрожь, и от наслаждения Аннета таяла, как таяли снежинки у неё на языке…
Побродив час-другой за городом по заснеженным дорогам, под серым сводом зимнего неба, одна — и не одна, потому что
Ребёнок родился в один из первых дней нового года. Сын. Сильвия приехала как раз вовремя, чтобы его принять. Несмотря на боли, исторгавшие у Аннеты по временам стоны (но не слёзы), она была сосредоточенно внимательна, заинтересована и немного разочарована, с удивлением замечая, что чувствует себя скорее сторонним наблюдателем события, чем главным действующим лицом. Ожидаемого великого чувства она в себе не находила. С той минуты, как начинаются роды, женщина — в западне. Этой западни никак не избежать — надо идти до конца. И тогда покоряешься и напрягаешь все силы, чтобы это как можно скорее кончилось. Сознаёшь всё ясно, но энергия души и тела целиком уходит на то, чтобы перетерпеть боль. О ребёнке совсем не думаешь. В это время не до нежностей и не до восторгов. Эти чувства, раньше наполнявшие сердце, отходят сейчас на задний план. Роды — поистине «труд»[41], тяжкий, напряжённый труд, работа тела и мускулов, в которой нет ничего красивого и благотворного… до той минуты освобождения, когда чувствуешь, что из тебя вдруг выскользнуло маленькое тельце… Наконец-то!
