Первый опыт был довольно удачен. Старая тётушка Викторина в отсутствие Аннеты оставалась хранительницей дома — это уже много лет было её обязанностью. Маленькой женщине перевалило за шестьдесят, но у неё был свежий цвет лица и щёки гладкие, без единой морщинки, обрамлённые плотно прилегавшими буклями в папильотках. Тихая, кроткая и безобидная, до крайности боязливая, она умела оградить себя от всего, что могло бы нарушить её покой. Аннета с детства привыкла видеть тётушку всегда в хлопотах по хозяйству. Старушка избавила её от всех домашних забот, следила, чтобы в доме было чисто и уютно, надзирала за кухней (она и сама любила вкусно поесть), — словом, была на положении преданной старой служанки, которой не стесняются, потому что она стала как бы предметом домашней обстановки, чем-то вроде мебели. С мнением тётушки не считались, впрочем она и не имела своего мнения. За тридцать лет жизни в доме брата тётушка Викторина могла бы насмотреться и наслушаться странных вещей, но она ничего не видела, ничего не слышала. Только насильно можно было бы заставить её увидеть то, чего она не хотела замечать, а Рауль был далёк от этого! В тесном кругу друзей он называл тётушку Викторину глухонемым стражем своего сераля. Он открыто смеялся над ней, вышучивал и дразнил, называл «толстой дурищей» и часто доводил до слёз, а потом всячески умасливал, звонко чмокал в обе щеки и позволял себя баловать, как старого мальчика. Она вспоминала о нём, как о человеке с золотым сердцем, более того — как о святом, что могло бы немало позабавить Рауля Ривьера в могиле, если бы этого ненасытного любителя земных радостей могло что-либо развеселить в ненавистном ему подземном мире!
Тётушка Викторина была столь же высокого мнения и о племяннице: Аннете нетрудно было внушить ей такое мнение. Став хозяйкой дома, Аннета стала и предметом того поклонения, каким эта старая домашняя кошка окружала прежнего хозяина. Надо было только не разрушать её иллюзий. И Аннета долго медлила, прежде чем на это решилась, долго скрывала от тётки свою историю. Отъезд из Парижа она объяснила нездоровьем и желанием попутешествовать. Это было малоправдоподобно, но тётушка как будто поверила: она хоть и была любопытна, но боялась новостей, которые могли бы её взволновать. Однако нельзя было дольше оставлять её в неведении. И, когда ребёнок родился, Сильвия взялась сообщить об этом тётушке. Бедную старуху чуть удар не хватил. Ей было очень трудно понять, что произошло, — ведь она никогда ни с чем подобным не сталкивалась! Она писала племяннице отчаянные письма, полные тёмных намёков и такие сумбурные, что можно было подумать (так уверяла Аннета — молодость безжалостна!), будто это сама тётушка Викторина только что разрешилась от бремени. Аннета утешала её, как умела. Сильвия была убеждена, что старая дама покинет дом Аннеты. Но такая мысль меньше всего могла прийти в голову тётушке Викторине. Душа её металась в безысходной растерянности. Она была совершенно не способна дать какой-нибудь совет — ей самой нужен был советчик! Она умела только плакать и жаловаться. Но так как слезами не проживёшь, а жить всё-таки надо, то в конце концов тётушка стала смотреть на беду, случившуюся с Аннетой, как на посланное небом испытание. Она уже начинала к нему привыкать, тем более что отсутствие Аннеты как бы отдаляло прискорбное событие. Но вот Аннета известила её, что возвращается в Париж.
Входя в дом, Аннета волновалась. На вокзале встретила её только Сильвия. Тётушка не могла на это решиться. Когда она, сходя с лестницы, услышала стук входной двери, то поспешно вернулась наверх, убежала к себе в комнату и заперлась. Аннета застала её там в слезах. Обнимая её, тётушка твердила:
— Бедная моя девочка!.. Но как же… как же это?..
Аннета, стараясь скрыть волнение, сказала с напускной уверенностью, быстро и весело:
— Потом всё расскажу, успеется! А сейчас идём обедать.
Старушка позволила увести себя в столовую. Она продолжала хныкать, а Аннета её уговаривала:
— Полно, полно, тётя, милая! Плакать не надо…
Тётушка тщетно искала в памяти всё, что собиралась сказать. Она заранее приготовила солидный запас жалоб, наставлений, упрёков, вопросов, восклицаний. Но из всего этого запаса она ничего не могла вспомнить и только испускала глубокие вздохи. Аннета сразу показала ей малыша, который спал блаженным сном, откинув головку, и при виде этого нежного пухленького тельца тётушка пришла в экстаз и молитвенно сложила руки: её сердце старой няни тотчас дало обет верно служить новому главе дома. И с этого часа тётушка Викторина, помолодев, впряглась в колесницу своего маленького кумира. Время от времени она вспоминала, что ведь он всё-таки навлёк позор на их дом, и опять приходила в смятение. Но Аннета, продолжая болтать с притворной беззаботностью, уголком глаза наблюдала за милой старушкой и, заметив, что у неё снова вытянулось лицо, спрашивала:
— Ну, что ещё? Успокойся же, наконец!
Тётушка разражалась бессвязными жалобами.
