— Ну, да! — говорила Аннета, похлопывая её по рукам. — Ну, да! Но чего бы ты собственно хотела? Чтобы мы лишились нашего дорогого мальчика?
(Она хорошо знала, что делает, вкрадчиво подчёркивая слово «нашего»).
Суеверная тётушка в ужасе протестовала:
— Ради бога, Аннета, перестань! Ты накличешь беду… Как это можно говорить такие вещи?
— Ну, тогда не делай кислой мины! Раз наш мальчик явился на свет, — что же делать? Будем его любить и радоваться на него, ничего больше не остаётся.
Тётушка могла бы, конечно, спросить:
«Да, но зачем он появился?»
Однако у неё уже не хватало духу жалеть об этом. Разумеется, этого требовали нравственность, этого требовали общество и религия. Да и для её чести и спокойствия (пожалуй, в особенности для спокойствия) было бы лучше, если бы не было этого ребёнка. Где-то глубоко-глубоко, на самом дне души, шевелилось тайное сожаление, в котором тётушка и себе самой не признавалась:
«О господи, лучше бы эта несчастная девочка мне ничего не рассказывала!»
Примирить столько противоречивых мыслей было невозможно, и в конце концов тётушка Викторина решила больше об этом не думать. Повинуясь инстинкту старой наседки, которая всю жизнь выращивала чужих цыплят, она покорилась обстоятельствам.
Однако Аннете не пришлось особенно этому радоваться. Бывают победы, которые приносят больше неприятностей, чем выгод. Очень скоро через тётушку в дом стали проникать волновавшие Аннету людские толки. Г-жа Викторина была болтлива, любопытна и жадно прислушивалась ко всему, что говорили соседи о её племяннице. Она возвращалась домой бегом, в слезах и всё пересказывала Аннете. Аннета ласково журила тётушку за это, но глупые сплетни всё-таки расстраивали её. Когда старушка приходила домой, Аннета с невольным содроганием спрашивала себя:
«Что ещё она мне расскажет?»
Она запретила тётушке говорить с ней об этом, но когда тётушка Викторина молчала, было ещё хуже: она донимала Аннету многозначительными намёками и недомолвками, вздохами, унылой миной. И в душе Аннеты накапливалось раздражение против ядовитого общественного мнения, с которым она пыталась не считаться.
Будь Аннета благоразумнее, она избегала бы всяких возможностей сталкиваться с ним. Но она была слишком живым человеком, чтобы вести себя благоразумно. Люди становятся благоразумными только после того, как обожгутся из-за своего неблагоразумия. И такова уж человеческая натура: презирая мнение света, Аннета, однако, сгорала от желания узнать, что говорится за её спиной. Каждое утро она дрожала при мысли, что день принесёт ей отголоски неприятных пересудов, но в те дни, когда они до неё не доходили, готова была сама бежать узнавать их. Впрочем, её избавляли от этого труда. От родни — двоюродных братьев и сестёр, с которыми она поддерживала только официальные родственные отношения, — приходили негодующие письма в нестерпимо назидательном тоне. Их выступления в роли её судей и защитников фамильной чести должны были бы скорее смешить, чем возмущать Аннету, которая знала всю подноготную этих аристархов[42], так как отец охотно посвящал её в тайны семейной хроники. Но Аннета не смеялась; получив такое письмо, она хваталась за перо и строчила язвительный ответ, который, озлобляя родственников, давал им ещё лишний повод осуждать её — и теперь уже беспощадно.
Эти суровые цензоры нравов могли хотя бы объяснить своё вмешательство родственными правами. Конечно, они ими злоупотребляли, но эти права были по крайней мере узаконены обычаем. А с какой стати к ней были так жестоки люди совершенно посторонние, которым уж ровно никакого ущерба не было от того, что она жила, как хотела? Встретив как-то на улице одну приятную светскую даму, в салоне которой она бывала прежде, Аннета остановилась, чтобы перекинуться с нею несколькими любезными словами. Но та, меряя её любопытным взглядом, слушала с холодной вежливостью, почти не отвечала и скоро ушла. Другая знакомая, которой Аннета написала, потому что ей нужно было что-то узнать у неё, не ответила на письмо. Аннета всё-таки продолжала эти опыты: она обратилась к одной подруге своей матери, старой даме, которую очень уважала, и попросила разрешения навестить её. Дама эта всегда проявляла к ней самые нежные чувства, но на этот раз Аннета получила от неё путаное письмо, в котором дама выражала сожаление, что не может её принять, так как уезжает из Парижа… Все эти уколы обострили чувствительность Аннеты. Она стала бояться новых обид, но, как ни странно, этот терзавший её нервы страх толкал её навстречу неприятностям, заставлял бросать людям вызов.
