Аннета, которую не вовлекали в этот общий разговор, почувствовала себя отверженной. Однако она не сдалась. Она знала, как слабохарактерна Люсиль. И, во всеоружии своей гордой улыбки, усевшись среди гостей, которые делали вид, что не замечают её, и оживлённо обменивались пустыми фразами, стала осматриваться по сторонам. Встречаясь с нею взглядом, все начинали моргать глазами и смотрели в сторону. Только одна дама не успела отвести глаза, устремлённые на Аннету с злобным выражением. Аннета узнала широкое румяное лицо Марии-Луизы де Бодрю, дочери богатого нотариуса и жены судейского чиновника, семья которого издавна поддерживала с Ривьерами внешне дружеские отношения, но втайне недолюбливала их. В этой дородной даме воплотились самые устойчивые черты её класса — крупной буржуазии: любовь к порядку, честность, отсутствие любознательности, чёрствость сердца и в особенности ума; все узаконенные добродетели: твёрдая вера — чисто формальная, очищенная от всяких сомнений и мыслей, словно её выпотрошили на прилавке мясника, — и культ собственности, всех видов собственности: своей семьи, своего имущества, своей страны, своей религии, своей морали, своих традиций, своих антипатий, — словом, своего пассивного и компактного «я», подобного глыбе, заслоняющей солнце. Рядом с ней нет места для бочки Диогена! Всем Бодрю особенно ненавистна была всякого рода независимость — религиозная, нравственная, умственная, политическая и социальная. Она внушала им органическое отвращение, и для всех её видов у них было одно общее название: «анархизм», которое они произносили как бранное слово. Этот «анархизм» они всегда чуяли в семье Ривьеров. И Мария-Луиза, как и все её родные, относилась к Аннете с инстинктивным недоверием. Она не прощала ей той свободы, которая предоставлена была Аннете в юности её воспитателями. Быть может, в её нелестном мнении об Аннете была и крупица зависти. Открыто высказывать это мнение ей мешало только одно: богатство Ривьеров. Богатство внушает людям уважение, оно — самая надёжная опора общественного порядка. Но это лишь при условии, если не поколеблена его основа — законная семья. За этим следят столпы общества, и лучше их не гневить. Аннета посягнула на священнейшие законы морали, и сторожевой пёс проснулся. Он пока ещё молчал — он никогда не рычит в обществе, но глаза говорили за него. Во взгляде Марии-Луизы де Бодрю Аннета прочла злобное презрение. Но она спокойно посмотрела на толстощёкую защитницу нравственности и, поздоровавшись с ней дружеским кивком головы, вынудила её ответить. Задыхаясь от досады, что не может воспротивиться этому насилию, Мария-Луиза поклонилась, вознаградив себя только тем, что бросила на Аннету весьма суровый взгляд. Аннета отнеслась к этому равнодушно — она уже не смотрела на Марию-Луизу. Глаза её, обежав гостиную, снова остановились на Люсиль.
Без всякого смущения она вмешалась в разговор; перебив Люсиль, сделала какое-то замечание и вынудила её ответить. Пришлось беседующим принять её в свой круг. Её поневоле слушали — впрочем, не только из вежливости, а с интересом и не без удовольствия, потому что Аннета была остроумна. Но слушали, не отвечая, с притворной рассеянностью, и тут же заводили речь о другом. Разговор замирал, лишь время от времени вспыхивая на минуту, перескакивая с одного на другое. Скоро Аннета заметила, что она одна разглагольствует среди общего молчания; она слушала свой голос, как голос постороннего человека. Аннета была настоящая женщина, чуткая, впечатлительная и гордая, и от неё не ускользнула ни одна из этих унизительных подробностей. С детства привыкнув понимать лживый язык салонов, да и самой им пользоваться, она под этим намеренным невниманием, двусмысленными усмешками и неискренней учтивостью угадывала желание оскорбить её. И она страдала, но смеялась и продолжала разговор. А окружающие думали:
«Ну и апломб у этой девушки!»
Люсиль, чтобы отделаться от Аннеты, воспользовалась тем, что одна из дам собралась уходить, и пошла её проводить в переднюю. Аннета осталась одна среди группы людей, твёрдо решивших не замечать её. Не желая длить это мучение, она уже готовилась встать и тоже уйти. Но тут с другого конца гостиной к ней направился Марсель Франк. Он пришёл давно, однако Аннета была так поглощена своими усилиями скрыть охватившее её отчаяние, что не заметила его. А Марсель, с насмешливым состраданием наблюдая за ней, удивлялся её дерзости и думал:
«Чего ради ей взбрело на ум прийти сюда дразнить этих скотов? Бедная фантазёрка!.. Вот умора!..»
Он решил, что надо её выручить. Подошёл, приветливо поздоровался. Глаза Аннеты засветились благодарностью. А вокруг них все молчали, у всех были замкнутые, настороженные лица…
— А, великая путешественница! — сказал Марсель. — Наконец-то вы вернулись! Ну что, вволю нагляделись на «лазурь средиземных вод»?
Он хотел направить разговор в безопасное русло. Но Аннета (какой бес подтолкнул её? Что это было — гордость, бессознательная бравада или просто искренность?) весело ответила:
