— Лазурь я уже несколько месяцев созерцаю только в глазах моего малыша.
Лёгкий ветер насмешки всколыхнул всё общество. Одни усмехались, другие исподтишка переглядывались. А Мария-Луиза де Бодрю в негодовании встала. Вся красная, выпятив пышную грудь, так бурно вздымавшуюся от желчного презрения, что трещал лиф, она оттолкнула стул и, ни с кем не простясь, вышла. Температура в гостиной сразу понизилась на несколько градусов. Аннета осталась в своём углу одна с Марселем Франком. Он посмотрел на неё с насмешливой жалостью и пробормотал:
— Какая вы неосторожная!
— А в чём вы видите неосторожность? — спросила Аннета громко и внятно.
Взглядом она словно искала чего-то у себя под ногами. Через минуту она спокойно и неторопливо встала и пошла к выходу, прощаясь со всеми холодными поклонами, на которые ей отвечали так же холодно.
Кто увидел бы её на улице, когда она шла своей плавной походкой, с высоко поднятой головой и светски бесстрастным видом, тот ни за что не угадал бы, какая гроза бушует в её раненом сердце. Только вернувшись домой, запершись в своей комнате наедине с ребёнком, она дала волю горьким слезам. Потом, крепко прижав к себе малыша, вызывающе засмеялась.
В Париже было немало людей интеллигентных, которые с почётом приняли бы Аннету в свой круг, — особенно в той среде, которую дочь архитектора Ривьера должна была бы хорошо знать: в среде артистов, далёких от филистерства светского общества и лишённых его предрассудков, хотя в них и очень силён дух семейных традиций и даже в свободные союзы они вносят буржуазные добродетели. Но Аннета до сих пор мало встречалась с жёнами артистов. Ей, при её сдержанности и здравом, уравновешенном уме, чужда была всякая богема и не очень нравились манеры и разговоры этих дам, хотя она и отдавала должное их неоспоримым достоинствам: мужеству, чистосердечию, жизненной закалке. А в обыденной жизни, надо прямо сказать, близость между людьми зиждется не столько на уважении, сколько на одинаковых склонностях и привычках. Притом Рауль Ривьер давно растерял своих прежних приятелей. Как только успех открыл ему доступ в мир богатства и почестей, этот человек с ненасытными аппетитами порвал с haud aurea mediocritas[43]. Он был умён и потому общество людей труда ценил выше, чем общество парижских салонов и клубов, о котором в тесном кругу отзывался с жестокой иронией. Тем не менее он обосновался именно в этом светском обществе, ибо здесь находил более обильный подножный корм. Он всё же ухитрялся делать тайные вылазки в другое, весьма смешанное, общество, где удовлетворял свою страсть к удовольствиям и потребность в неограниченной свободе, которая была ему нужна, так как он вёл двойную, а то и тройную жизнь. Об этом мало кто знал, дочери же была известна только его светская и деловая жизнь.
Круг знакомых Аннеты состоял главным образом из богатых и довольно благовоспитанных представителей крупной буржуазии, которая, как новый господствующий класс, ценой больших усилий создала себе, в конце концов, какое-то слабое подобие традиций и вместе с другими атрибутами власти купила и просвещённость. Но просвещённость эта напоминала свет лампы под абажуром, и более всего буржуазия боялась, как бы не сместился или не расширился освещённый кружок на столе, ибо малейшая перемена могла поколебать её уверенность в себе. Аннета же, инстинктивно стремившаяся к свету, искала его, где могла, искала в своих университетских занятиях, которые в её среде считали оригинальничаньем. Однако свет, исходивший из аудиторий и библиотек, был искусственно смягчён, — это были лучи не прямые, а преломлённые. Аннета обрела там смелость мысли, но смелость чисто отвлечённую, которая даже у наиболее одарённых её товарищей-студентов уживалась с полнейшей практической беспомощностью и робостью при столкновении с реальной действительностью. Была ещё одна завеса, заслонявшая от глаз Аннеты жизнь вне её мирка: её богатство. Вопреки воле Аннеты этот барьер отгораживал её от великой человеческой общины. Аннета не сознавала даже, до какой степени она отгорожена от мира. Такова оборотная сторона богатства: это — загон для привилегированных, но всё-таки загон, окружённое забором пастбище.
