— Не хвалите меня! Я не такая смелая, как вы думаете: я не хотела того, что произошло. У меня и в мыслях этого не было…
Но её гордость и совестливость не мирились с ложью, и она тут же поправила себя:
— Нет, это неверно! Конечно, я думала об этом. Но не потому, что хотела, а потому, что боялась этого. И одно мне до сих пор непонятно: как я могла пойти навстречу тому, чего боялась, чего вовсе не хотела?
— Ну, это естественно, — сказал Марсель. — То, чего мы страшимся, всегда притягивает нас. Когда боишься чего-нибудь, это ещё вовсе не значит, что в глубине души ты этого не желаешь. Но осмелиться на то, что тебя страшит, способен далеко не всякий. А вы осмелились. Вы не побоялись совершить ошибку. Жизнь нельзя прожить, не делая ошибок. Ведь ошибаться — значит познавать. А познавать необходимо… Но мне всё же думается, дорогая моя, что, проявив такую смелость, вы должны были принять некоторые предосторожности. Ваш партнёр очень виноват в том, что взвалил на вас такую обузу.
Аннета, несколько задетая, возразила:
— Это для меня вовсе не обуза.
Марсель, подумав, что Аннета из великодушия хочет оправдать Рожэ, сказал:
— Так вы его всё ещё любите?
— Кого? — спросила Аннета.
— Ну, теперь ясно, что больше не любите! — со смехом заметил Марсель.
— Я люблю своего ребёнка, — сказала Аннета. — Всё остальное для меня уже прошлое. А о прошлом никогда нельзя знать наверное, было оно или нет. Его перестаёшь понимать. Это печально…
— Но в этом тоже есть своя прелесть, — отозвался Марсель.
— Я её совсем не чувствую. Смаковать ощущения не в моём характере, — сказала Аннета. — А вот мой сын — это настоящее, и это на всю жизнь.
— Это настоящее нас вытесняет, и придёт день, когда вы для него в свою очередь станете прошлым.
— Что поделаешь! Впрочем, мне радостно даже от того, что меня топчат его маленькие ножки.
Марсель стал подсмеиваться над её страстной любовью к сыну. Аннета сказала:
— Где вам меня понять! Вы же не видели моего Марка — это настоящее чудо! Да если бы и увидели, не сумели бы его оценить. Вы годны только на то, чтобы судить о картинах, о скульптуре, о всяких бесполезных игрушках. А единственное в мире чудо — тельце ребёнка — вы не способны увидеть по-настоящему. Не стоит и описывать его вам…
Но она всё-таки принялась его описывать — подробно, любовно. Она сама смеялась над своими восторженными, пылкими преувеличениями, но ничего не могла с собой поделать. Её отрезвил только снисходительно-насмешливый взгляд Марселя.
— Я вам надоела… Простите!.. Вам это непонятно?
О нет. Марсель понимал, Марсель способен был понять всё! Что ж, каждому своё. О вкусах не спорят…
— Итак, давайте подведём итог, — сказал он. — Вы родили ребёнка, что называется, под кустом родили и, следовательно, выступили против установленного порядка и законного брака. Притом вы ничуть не раскаиваетесь и бросаете вызов всем устоям общества.
— Каким устоям? — спросила Аннета. — Я никого и ничего не задеваю.
— Как? А общественное мнение, а традиции, а кодекс Наполеона?
— Мне нет дела до мнения других!
— Вот это-то и есть самый дерзкий вызов, этого-то люди никогда и не прощают!.. Ну, хорошо, пусть так. Всё порвано, вы отошли от своего клана. А дальше что? Что вы намерены делать теперь?
— То же, что делала до сих пор.
Марсель посмотрел на неё скептически.
— А что? Вы думаете, я не смогу жить, как прежде?
— Не стоит!.. И кроме того…
Марсель вместо доказательств напомнил ей о визите к Люсиль: вряд ли она может надеяться занять прежнее положение в свете. Аннета и сама это понимала, ей незачем было это объяснять. Больно уязвлённая, она не имела ни малейшего желания делать новые попытки. Но её удивляло, что Марсель так настойчиво это подчёркивает. Обычно он бывал тактичнее. Она сказала:
— В конце концов мне сейчас всё равно — у меня есть ребёнок!
— Но не можете же вы ограничить свою жизнь воспитанием ребёнка?
— По-моему, это значит не ограничить, а сделать её шире, богаче. В сыне я вижу целый мир, мир, который будет расти, и я буду расти вместе с ним.
Марсель с большим азартом, но и с не меньшей иронией стал ей доказывать, что этот мирок не сможет удовлетворить такую жадную и требовательную натуру, как у неё. Аннета слушала его, сдвинув брови, испытывая саднящую боль в сердце, и мысленно с возмущением протестовала:
«Нет! Неправда!»
Всё же она не могла отделаться от некоторого беспокойства: она помнила, что Марсель уже раз оказался дальновиднее её. Однако зачем он так старается убедить её? Чего ради он из кожи вон лезет, доказывая, что ей следует пользоваться завоёванной свободой и не бояться жизни вне общества? (Он называл это «быть выше буржуазных условностей».)
