Аннета винила не только себя, но и могущественного врага — неведомого бога. Осторожно, размеренными движениями поднимая мальчика, чтобы ему легче было дышать, она смотрела на его распухшее личико и мысленно горячо просила у него прощения за то, что родила его на свет, вырвала из мирного небытия и бросила в жизнь, обрекла на жертву страданиям, случайностям, злым прихотям какой-то неведомой, слепой силы! Ощетинившись, как зверь, защищающий вход в своё логово, она чуяла приближение могучих богов-истребителей, готовилась отбить у них своего детёныша и заранее рычала на них, оскалив зубы. Подобно всякой матери, когда её сыну грозит опасность, она превратилась в Ниобею, которая, чтобы отвлечь на себя смертельную стрелу, бросает яростный вызов убийце…
Между тем никто из окружающих не догадывался о той немой борьбе за сына, которую вела Аннета.
Утром пришёл врач. Он похвалил её за то, что она не растерялась и сумела оказать ребёнку первую помощь, сказал, что часто чрезмерное беспокойство любящей матери только вредит больному. Но Аннета из всего сказанного доктором запомнила одно: что в Париже сейчас свирепствуют грипп и корь и что сын её, возможно, схватил воспаление лёгких. Значит, она виновата перед ребёнком — зачем она не послушалась совета уехать из Парижа! Она беспощадно осуждала себя. Это раскаяние принесло по крайней мере ту пользу, что вытеснило из сознания Аннеты все другие упрёки, которые она делала себе, и таким образом как бы уменьшило размеры её вины.
Услышав печальную новость, тотчас примчалась Сильвия, и теперь у маленького больного не было недостатка в сиделках. Но Аннету невозможно было отогнать от его постели. Она почти не спала, оставаясь бессменно днём и ночью на своём посту. Пот, выступавший на маленьком тельце, смачивал и её кожу, от его удушья её бросало в жар. Боль перемесила мать и сына в одно тесто. И ребёнок как будто понимал это: в те минуты, когда он корчился, со страхом ожидая нового приступа кашля, глазки его с укором и мольбой искали глаза матери. Он, казалось, говорил:
«Вот мне опять будет больно! Тот сейчас придёт! Спаси меня!»
И она отвечала, прижимая его к себе:
«Да, да, я тебя спасу! Не бойся! Он тебя не тронет».
Тем не менее припадок наступал, ребёнок задыхался. Но он страдал не один, мать корчилась вместе с ним, пытаясь разорвать душившую его петлю. Он чувствовал, что она борется за него, что великая защитница его не покинет. И уверенность, звучавшая в её ласковом голосе, прикосновения её пальцев вселяли в него надежду, говорили ему:
«Я здесь».
Он плакал и колотил ручонками по воздуху, но знал: она победит того, безымянного.
И она побеждала. Болезнь сдавалась. Петля растягивалась. Трепеща всем телом, птенчик отдавался во власть спасительных материнских рук. Как легко дышалось обоим после такого мучения! Струя воздуха, вливавшаяся в ротик ребёнка, освежала и горло матери, наполняла её грудь блаженством.
Такие передышки бывали недолги и чередовались с ухудшениями. Борьба продолжалась, истощая силы. Ребёнку стало лучше, но вдруг наступил резкий рецидив, причина которого была неясна. Самоотверженные сиделки пришли в отчаяние — каждая винила себя в каком-нибудь недосмотре, который помешал выздоровлению. Аннета мысленно твердила:
«Если он умрёт, я покончу с собой».
За это время она отвыкла от сна. В те часы, когда ребёнку нужна была её помощь, она крепилась. Но когда он засыпал и её немного успокоенное сердце могло бы дать себе роздых, мысли начинали метаться ещё сильнее. Они плясали, как телеграфные провода под напором сильного ветра. Аннета не решалась закрыть глаза из боязни остаться наедине со своим обезумевшим мозгом. Снова зажигала лампу и пыталась привести в порядок мысли, от которых у неё голова шла кругом. Это был спор с самой собой, с ребяческими, нелепыми, суеверными фантазиями — во всяком случае такими они представлялись её трезвому уму, привыкшему мыслить логически. Ей казалось — беда нависла над ней потому, что слишком полно было её счастье, и для того чтобы сын выжил, она должна заплатить за это каким-нибудь другим несчастьем. Это была смутная, но крепко укоренившаяся вера в жестокий закон расплаты, вера, которая восходит к отдалённому прошлому человечества. Но первобытные племена, чтобы умилостивить свирепого бога-торгаша, который ничего не даёт даром и всё продаёт только за наличные, приносили ему в жертву первенцев, покупая такой ценой уверенность, что у них не отнимется всё остальное, чем они дорожили в жизни. Аннета же, наоборот, готова была отдать и жизнь и всё, что у неё было, как выкуп за своего первенца.
— Возьми, всё возьми — только пусть он будет жив! — говорила она богу.
Но тут же приходила мысль:
«Как это глупо! Ведь услышать меня некому…»
Всё равно — древний атавистический инстинкт искал вокруг присутствия ревнивого бога. И, упорно, яростно торгуясь с ним, она твердила:
«Заключим договор! Я плачу наличными. Отдай мне ребёнка и бери взамен, что хочешь!»
