Как будто для того чтобы оправдать это суеверие, судьба поймала Аннету на слове. Однажды утром тётушка Викторина пошла к нотариусу за деньгами, которые Аннета давно должна была от него получить, и вернулась в слезах. В это утро Аннета была счастлива: она, наконец, могла быть спокойна за жизнь сына. Только что ушёл доктор, сказав ей, что мальчик выздоровеет. Аннета была вне себя от радости, но ещё дрожала, не смея окончательно поверить своему неожиданному счастью. И в эту самую минуту открылась дверь, и ей сразу бросилось в глаза расстроенное лицо тётки. Сердце у неё ёкнуло, она подумала:
«Какая новая беда пришла?»
У старушки от волнения заплетался язык. Наконец, она сказала:
— Контора закрыта. Мэтр Греню скрылся.
Всё состояние Аннеты было доверено этому нотариусу. Сперва Аннета ничего не поняла, затем (объясните это, если можете!)… затем лицо её просветлело, и она подумала с облегчением:
«Только-то!..»
Вот она, спасительная беда! Враг взял с неё выкуп за сына…
Через минуту она уже пожала плечами, удивляясь своей глупости. И всё же продолжала мысленно говорить с ним:
«Ну, теперь довольно с тебя? Ты удовлетворён? Вот я и расплатилась! Ничего я тебе больше не должна!»
Она улыбнулась… Бедные люди! Цепляясь за свою долю счастья и видя, что оно всё ускользает и ускользает от них, они пытаются заключить договор со слепой природой, которую создают в воображении по своему образу и подобию.
«По своему образу и подобию? Неужели я похожа на эту природу, завистливую, хищную, жестокую? Кто знает? Кто может сказать: „Я не таков?“».
Аннета была разорена. Она сначала не представляла себе размеров катастрофы. В первую минуту ещё можно было заблуждаться. Но когда она хладнокровно обдумала положение, она вынуждена была признать, что наказана по заслугам.
Она умела разбираться в деловых вопросах — у неё, как и у отца, был трезвый, практический ум; цифры её не пугали. Когда ведёшь свой род от крестьян или мелких буржуа, сметливых и предприимчивых, то заглушить в себе практическую жилку можно, лишь сознательно стремясь к этому.
При жизни отца Аннета была избавлена от всяких материальных забот, а потом она переживала затяжной душевный перелом и, всецело поглощённая внутренней жизнью, была в плену у своих страстей. Такому, не совсем нормальному, состоянию «одержимости» способствовали её праздность и обеспеченность. Она отстранялась от забот о своём наследстве с отвращением, в котором было что-то нездоровое. Да, именно нездоровое, ибо идеалист, презирающий богатство как паразитизм, забывает, что он имеет на это право лишь в том случае, если отказался от своего богатства. Когда же идеализм вырастает на почве, удобренной богатством, и, питаясь им, делает вид, что презирает его, — это есть худший вид паразитизма.
Чтобы избавиться от скучной обязанности вести свои денежные дела, Аннета передала всё состояние в руки нотариуса, милейшего мэтра Греню. Это был старый друг их семьи, человек уважаемый, известный своей честностью, признанный знаток своего дела. Он в течение тридцати лет вёл все дела Ривьера. Правда, Рауль в делах никогда ни на кого всецело не полагался. При всём доверии к нотариусу он тщательно проверял каждый документ. Но, принимая эти предосторожности, он всё же доверял мэтру Греню. А уж если человек с таким чутьём, как Рауль Ривьер, доверял кому-нибудь, значит тот заслуживал доверия! И мэтру Греню можно было доверять, насколько вообще можно доверять человеку в нашем обществе (с соблюдением всех предосторожностей).
Нотариусу в семьях своих клиентов приходится быть чем-то вроде светского духовника, и мэтр Греню был посвящён во многие семейные тайны Ривьеров. Мало что из похождений Рауля и огорчений г-жи Ривьер оставалось ему неизвестным. Он с готовностью выслушивал обоих: её — сочувственно, его — снисходительно. Жене он был советчиком и ценил её добродетели, а мужу — приятелем и одобрял его пороки (с галльской точки зрения, такие пороки — ведь тоже своего рода добродетели). Поговаривали, что мэтр Греню сам охотно принимал участие в изысканных развлечениях Рауля. Мэтр Греню был седоватый человек лет шестидесяти, тщедушный, розовощёкий, с утончёнными манерами. Шутник и краснобай, славный малый, превосходный актёр, он любил разглагольствовать и, для того чтобы привлечь внимание слушателей, начинал всегда тихо, замирающим голосом, чуть дыша, а затем, когда вокруг воцарялось сочувственное молчание, голос его постепенно достигал такой звучности, которой мог бы позавидовать любой кларнет, и не утихал, пока мэтр Греню не изложит всего, что он имел сказать. Этот старомодный нотариус, у которого была страсть ко всему новомодному, этот старый буржуа и почтенный pater familias[45], гордившийся тем, что в числе его клиентов были актрисы, прожигатели жизни и весёлые «девочки», любил напоминать всем о своём возрасте и, даже хватая иной раз через край, разыгрывал из себя старца, но ужасно боялся, что ему поверят, и втайне старался изо всех сил доказать, что он ещё хват и всех молодых за пояс заткнёт.
