Одинокий волк полностью

Я сразу же впадаю в панику, вспоминая о двоих полицейских и анализе крови, который показал, что в ту ночь я пила. Во рту пересыхает, язык становится толстым, как матрас.

Неужели они выяснили, что произошло?

– Я хотела поговорить о вашем отце, – начинает адвокат.

Я уверена, что превратилась в камень, потому что бежать мне больше некуда.

– Ты выглядишь расстроенной, – хмурится Трина. – Эдвард сказал, что вы поговорили.

– Я не видела его со вчерашнего дня, – отвечаю я.

Мать кладет руку поверх моей и ободряюще сжимает:

– Сын сказал, что они с Карой договорились, и отныне Эдвард будет принимать медицинские решения о лечении отца.

– Что? – Я непонимающе моргаю. – Ты смеешься, что ли?

Адвокат смотрит на Трину:

– Значит, вы не давали согласия на то, чтобы отключить сегодня жизнеобеспечение вашего отца?

Нет времени думать. Я соскальзываю с кровати и здоровым плечом вперед протискиваюсь между двумя женщинами. И бегу, босиком. На лестничную клетку, вниз, в отделение интенсивной терапии, прижимая больную руку к груди и не обращая внимания на боль, пульсирующую при каждом толчке и повороте.

Потому что на этот раз, спасая отца, я все сделаю правильно.

Тот миг, когда два хищника прицениваются друг к другу, мои друзья-индейцы называют танцем смерти. В дикой природе волк не предается размышлениям. Его мозг не занимается переживаниями наподобие: «На меня надвигается медведь, сейчас я умру». Волк думает конкретно: «Что мне известно о медведе? Что мне известно о моем окружении? Кто из стаи мне нужен, чтобы защитить себя?» И при таком подходе медведь перестает представлять угрозу. Он знает, что ты хищник, и ты знаешь, что он хищник. Вы уважаете друг друга, поворачиваясь очень медленно, не отрывая взгляда. Пространство между вами – это граница между жизнью и смертью. Считает ли он тебя добычей? Или видит перед собой угрозу, которая при его нападении может нанести раны? Если заставить медведя засомневаться, то, скорее всего, он оставит тебя в покое.

Сестра надвигается на меня грозной бурей пяти футов и трех дюймов ростом, с покрасневшим лицом, залитым слезами, и растрепанными волосами.

– Стойте! – кричит Кара. – Он все врет!

Врачи уже ушли, их можно будет вызвать по пейджеру, как только мы получим разрешение адвоката. Коринн уже некоторое время беспокойно расхаживает по палате; существует довольное узкое окно возможностей для донорства органов, и с каждой минутой оно становится у́же. Я ведь лишь выполнял то, о чем просила Кара. Сестра хотела, чтобы все закончилось, но она слишком привязана к отцу, и я это понимаю. Как маленький ребенок, который протягивает руку для прививки и крепко зажмуривается, чтобы не смотреть, пока все не закончится.

Но очевидно, Кара передумала. Она не успевает выцарапать мне глаза, потому что медсестра обхватывает ее за талию. Тут вмешивается Коринн:

– Вы хотите сказать, что не давали согласия на донорство органов?

– Тебе недостаточно просто его убить? – кричит Кара. – Ты хочешь еще и на куски его разрезать?

Наверное, нужно было спросить сестру, хочет ли она присутствовать. Но, судя по ее вчерашнему поведению, я решил, что она не совладает с эмоциями. И ее вспышка сейчас только подтверждает мою правоту.

– Папа не хотел быть донором. Он говорил мне.

К этой минуте до палаты добираются больничный адвокат и Трина с матерью.

– А мне он говорил другое, – парирую я.

– Когда? – фыркает Кара. – Ты не живешь с нами целых шесть лет!

– Ладно, хватит, – вмешивается адвокат. – Сегодня ничего делать не будут, это точно. Я попрошу назначить временного опекуна для рассмотрения дела вашего отца.

Кара заметно расслабляется. Она прижимается спиной к матери и смотрит на меня так, словно впервые увидела.

Свой следующий поступок я могу объяснить только письмом, прожигающим изнутри нагрудный карман.

Или тем, что мне лучше Кары известно, каково это – жить со сделанным выбором.

А может, хоть раз в жизни я хочу побыть сыном, о котором мечтал отец.

Я вздыхаю, упираясь руками в колени, словно от разочарования. И падаю на линолеум. Я отталкиваю медсестру, сидящую рядом с дышащим за отца аппаратом. Она ждет сигнала, которого уже не последует.

– Прости, – вслух говорю я отцу, сестре, себе и выдергиваю вилку из розетки.