Отец учил меня, что волки умеют читать эмоции и болезни так же, как люди читают заголовки газет. Они знают, что женщина беременна, прежде ее самой, и будут обращаться с ней бережнее; они выделяют посетителя, который страдает от депрессии, и пытаются развлечь его. Сейчас врачи уже знают, что собаки действительно могут унюхать невидимую болезнь, например сердечные проблемы или рак. Другими словами, нельзя обмануть волка.
Зато совершенно точно можно обмануть человека.
Я смотрю на свои колени, широко распахнув глаза, чтобы к ним подступили слезы, а затем поднимаю взгляд на Трину.
– Я хочу к маме, – говорю я измученным детским голоском.
– Она, наверное, внизу, разговаривает с адвокатами больницы, – отвечает Трина. – Я позову ее. Подожди нас здесь.
Так я и делаю, считая до трехсот, чтобы убедиться, что не встречу Трину в коридоре отделения реанимации. Затем выглядываю из двери комнаты отдыха и спокойно иду к лестнице. По нашему с отцом предыдущему визиту в больницу, когда ему накладывали швы на руку, я знаю, что выход из отделения неотложной помощи находится в совершенно другой части больницы, и именно туда я направляюсь. К выходу, где не столкнусь ни с матерью, ни с братом, ни с кем-либо еще, кто может меня остановить.
Я не думаю о том, что буду делать, когда окажусь на улице в домашней одежде, без зимней куртки, телефона или транспорта.
Я не думаю о том, что формально меня еще не выписали.
Я просто думаю, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, и кто-то должен удержать моего брата от повторения сегодняшнего поступка.
На самом деле мне следует подумать о карьере профессионального лжеца. У меня однозначно талант к обману: на моем счету копы, мать, социальный работник и женщина из «Старбакса» через дорогу от больницы. Я говорю ей, что мы с парнем поссорились и он уехал на своей машине, оставив меня без куртки, сумочки и телефона; могу ли я одолжить ее телефон и позвонить маме, чтобы та приехала и забрала меня? То, что моя рука завернута в гипс, как сломанное птичье крыло, повышает градус сочувствия. Женщина не только охотно дает свой сотовый, но еще и покупает мне горячий шоколад и булочку с маком.
Но звоню я не матери. Вместо нее я звоню Мэрайе. На мой взгляд, подруга передо мной в большом долгу. Не волочись она за каким-то придурком, я бы не попала на ту вечеринку в Бетлехеме. Не попади я на вечеринку в Бетлехеме, не стала бы пить. И отцу не пришлось бы приезжать за мной. Ну и все остальное.
Я застаю Мэрайю на уроке французского. Я слышу ее шепот: «Подожди». А потом, перекрывая монотонный гул мадам Галлено, спрягающей глагол «essayer», Мэрайя спрашивает: «Можно выйти в туалет?»
J’essaie.
Tu essaies.
Я пытаюсь. Ты пытаешься.
– En français, – говорит мадам.
– Puis-je aller aux toilettes?
Раздается громовой треск помех, а затем голос Мэрайи:
– Кара? Все в порядке?
– Нет, – отвечаю я. – Все совсем не в порядке. Приезжай за мной в «Старбакс» на углу, перед поворотом к больнице.
– Что ты там делаешь?
– Долго рассказывать. Только приезжай прямо сейчас.
– Но сейчас французский. У меня пятый урок свободный.
Я колеблюсь, но все же пускаю в ход тяжелую артиллерию.
– Я бы для тебя это сделала, – повторяю я слова Мэрайи, когда она убеждала меня пойти на вечеринку в Бетлехеме.
На мгновение воцаряется тишина.
– Буду через десять минут, – отвечает подруга.
– Мэрайя… – добавляю я. – Заправься доверху.
Офис окружного прокурора совсем не похож на адвокатские конторы, как их показывают по телевизору. Он обставлен дешевой мебелью, а секретарша набивает текст на компьютере настолько старом, что он небось работает на бейсике. На стене висят плакат в рамке с изображением крепости Мачу-Пикчу и две фотографии – на одной безмятежный Обама, а на другой Дэнни Бойл пожимает руку губернатору Линчу. В углу чахнет резиновое на вид растение.
Мэрайя ждет в машине на парковке. Поездка в Норт-Хаверхилл не вызвала у подруги восторга, но все равно она довезла меня и даже навела на мысль о предлоге, чтобы попасть в офис окружного прокурора.
– Дэнни Бойл, – протянула она. – Похоже на леприкона с упаковки «Лаки чармс».
Ее слова заставили меня задуматься. Скорее всего, человек, строящий политическую платформу на спасении нерожденных детей, чье имя похоже на выходца из Килларни, и сам набожный католик. Точно я не знала, но догадка казалась заслуживающей внимания. А у каждого католического ученика в нашей школе была пара сотен двоюродных братьев и сестер.
Поэтому я направляюсь к столу секретарши и жду, пока она не договорит по телефону.
– Спасибо, Марго, – трещит секретарша. – Да, это отрывок, который показывали по «Фокс ньюс» о его недавнем деле. На DVD прекрасно подойдет.
Она вешает трубку, и я пытаюсь изобразить самую жалобную улыбку. В конце концов, я стою перед ней в уродском гипсе.
– Чем могу помочь? – обращается ко мне секретарша.
– Дядя Дэнни тут? – спрашиваю я. – Он мне срочно нужен.
– Милая, он знает, что ты приедешь? Потому что он сейчас очень занят.
Я повышаю голос до грани истерики:
