У меня родился первый сын Митя, я ходил на работу в «Вожатый», ездил в командировки, возился с авторами, забот было много. Но самое главное, я, ночами или используя любой свободный момент, пытался что-то написать. Я писал свою вторую «пионерскую повесть», пытался ее куда-то пристроить, переделывал ее в пьесу. Кроме того, я все время писал разные «начала» для других вещей, повестей и рассказов. Может быть, мне и не стоило этим заниматься, но я занимался этим с тупым еврейским упрямством, у меня были десятки этих «начал», написанных от руки, на машинке, они все копились в толстых папках, я забывал про одно и писал другое, и все равно это новое «начало» упиралось в то, что я не знал продолжения,
Однажды мой друг Шамиль Абряров прочел одно из этих «начал» и задумчиво сказал: «А может, тебе только кажется, что ты писатель?»
Я не знал, что ему ответить. Пожал плечами.
На самом деле этот писательский невроз отражал мое общее состояние – я действительно не знал, что будет дальше. Каков сюжет моей жизни.
…В общем, я в Раменки почти не приезжал по вышеуказанным причинам.
Что же касается Врубеля и Фурмана, они приезжали туда довольно часто, кроме них приезжал и Котов, и кто-то еще, но главное – вот эта троица: они обсуждали, непрерывно, ночами, днями, забыв обо всем, ту самую проблему «заполнения пустоты».
Что же там еще можно было делать?
Ну выставка, да. Ну вот висят картины на стенах, а что дальше?
Нужно еще что-то, другое важное действие. Творческий акт.
Можно выпускать журнал, сборник статей. Можно устраивать «чтения». Можно устроить концерт Шамиля Абрярова и других бардов. Можно сделать все вместе – вокруг картины будут стоять люди и обсуждать ее, а другие люди будут записывать то, что они говорят, а в другой комнате будет детский праздник, а в третьей комнате будет концерт, а…
Всей этой галиматье я уже посвятил один абзац в главе «Тень Тимошина»:
Договориться ни до чего они не могли, но идея была понятна – заполнить эту пустоту какой-то «новой реальностью»: выставки, самиздат, философский семинар, магические практики Котова. Постоянный поток событий. Они непрерывно обсуждали рамки этого «потока». И ни до чего не могли договориться. В конце концов, они так срослись в этом разговоре, вспоминает Фурман, что перестали понимать, зачем его начали, стали как бы одним человеком, с красными глазами и постоянным похмельем.
Но в той главе («Тень Тимошина») речь идет все-таки о другом. Да, да, да, все это было примерно так (и все же не так), но некоторые вопросы мучают меня до сих пор. Где был я? Почему я не принял в этом участия? Я ощущал себя лишним? Я ощущал себя беспомощным? Или меня это просто пугало?
По всей видимости, в этом беспрестанном потоке речи, вернее во встречных потоках – Врубель, Морозов, Фурман, Котов, – я не находил себе места. Я не мог так говорить. Мне нечего было сказать.
И вообще в этой интенсивности, плотности, градусе общения было для меня что-то пугающее.
Анализируя задним числом, я понимаю, что, возможно, катализатором этого брожения был именно Котов.
Володя в самом начале своей сознательной жизни сделал выбор в пользу мистики. Он любил магию и эзотерику (Кастанеду, индусов, да мало ли кого), он рисовал свои флекс-сборники с загадочными орнаментами и загадочными текстами (потом флексы стал рисовать и Врубель), и все эти идеи – выставка, концерт, семинар – казались Котову слишком плоскими. По сути дела, он был поэт, который не писал стихов. Но вся его жизнь была бесконечным стихотворением. Он был
…Ну, собственно, так потом и получилось.
Жаль, что я уже не могу поговорить об этом моменте жизни Врубеля с самим Врубелем. У Котова, при всем моем уважении к нему, какой-то свой язык. Мне его все равно не понять. Морозов… Не хочу опять встречать эту его снисходительную усмешку по отношению к прошлому. К прошлым нашим делам и идеям. Он живет в густом, так сказать, потоке современности. Остается Фурман.
Фурман не подписал «договор». (Договор о создании «Фонда-86», идея которого родилась в итоге всех этих бесконечных бдений.)
