Вообще, история «Фонда-86» – это крутой сценарий, – написал мне Фурман из Израиля. – На пике (перед «взрывом») трое… были близки к ярчайшему маниакалу, собирались подписать кровью договор об участии в «полете», а я отказался, и Морозов почему-то до сих пор вспоминает мне это предательство.
Ну, «полет» – это, конечно, из Кастанеды. Вряд ли они говорили о «макрокосме», «звездном небе над головой» или вообще о чем-то таком слишком философском, напившись сухого грузинского или болгарского вина (а водку никто из нас в те годы почти не пил). «Полет» Кастанеды – это был реальный полет одной отдельно взятой души над всем видимым миром. Над планетой. В шутку или всерьез, они собирались полететь втроем – Котов, Морозов и Врубель. Но не вышло.
Заканчивая тему о Раменках, я хочу сказать, что, конечно же, это был последний виток той «встречной тяги», попытки идти вместе, коллективного брожения, в котором действительно было много от коммуны, хотя никакой коммуной, формально говоря, это не являлось.
…Но примерно через полгода какие-то ребята с телевидения (чьи-то они там были знакомые) решили сделать сюжет для «молодежной редакции». В тот момент Врубель уже получил квартиру, и назначили собраться именно там, на Шебашевском: Морозовы и Врубели с детьми. «Записать программу».
Я дождался полночного эфира и включил телевизор.
За кадром журналист говорил что-то о молодых родителях, которые решили объединить усилия, жить вместе, «потому что так легче и интересней», вместе воспитывать детей и прочее. Стало уже как-то неприятно. А потом я увидел своих друзей, их семьи. Женщины молчали. Дети радостно ползали в экране, что-то демонстрировали. Съемки происходили в полумраке, лица у друзей были какие-то растерянные.
Захотелось выключить телевизор. Но я дождался следующего сюжета.
Участники «Фонда-86» потом пошли каждый своим путем: у Врубеля появилась квартирная галерея, Морозов начал выпускать неподцензурный журнал «Параграф» вполне политического свойства и через это познакомился с Павловским, Фурман к тому моменту уже писал свою «Книгу Фурмана», заканчивал первые рассказы из нее, Котов изучал человеческие сны и пытался формировать их у всех желающих, ну и так далее.
Но пишу я обо всем этом еще и потому, что в частной жизни Врубеля этот этап имел довольно драматические последствия.
…Вместо полета получилось что-то настолько другое, – продолжает Фурман, – что когда он (Морозов) приехал к нам на Саянскую и сообщил о романе со Светой, я не смог удержаться и от неожиданности расхохотался. Великий духовный проект вдруг лопнул, обернувшись «слишком человеческой» историей. Но зато мне не было стыдно, что я уперся и не подписал кровью их договор. Наверно, Моро помнит это как-то по-своему…
Морозов влюбился в Свету, Света в Морозова. Рухнули две семьи.
Ну и так далее.
Помню, как мы встретились с ним на Пушкинской, и Саша никак не мог понять, почему я такой хмурый, а когда понял, развел руками: «Старик, я ничего с этим не мог поделать!» – и попросил десятку взаймы. Или восемь рублей, я сейчас не помню.
Я сказал, что ничем ему помочь не могу.
До сих пор мне за это немного стыдно.
Там двое детей, тут трое… Для нас всех это было, конечно, каким-то шоком. Несколько раз после всего этого Врубель приходил к нам в Чертаново в ужасном просто состоянии. Почти рыдал.
Обвинять кого-то конкретно в этой ситуации было бы, наверное, глупо, даже пошло, но еще несколько лет после этого я с Сашей почти не общался.
…Есть такая фотография, снимала Наташа Морозова, там, в Раменках. Это как раз новоселье (или уже «открытие выставки»).
Мы все вместе – худая до прозрачности Ася (после родов), рядом я, смеющаяся Света смотрит на Морозова, он на нее, Котов со своими черными драгунскими усами, его жена Оля, ну и Фурманы, конечно…
Наша компания. 1986 год.
Фотография немного бледная, как будто что-то не так с проявителем, с выдержкой, в общем, с чем-то таким. Кажется, что люди, изображенные на ней, постепенно исчезают.
Но нет, они не исчезают. Они не исчезли.
Время мчалось стремительно, причем все быстрее и быстрее, даже я, сидя в своем «Вожатом», это смутно понимал.
Врубель позвал нас с Асей туда, на Шебашевский, где открывал свою квартирную галерею.
Это была его авторская выставка (потом были выставки и других художников, например Александра Джикии).
Шел, еще раз напомню, 1986 год. Начало перестройки.
