Клэй сосредоточился на колеях и лужах грязной тропы. Купы деревьев повторялись, сшиваясь друг с другом, как оптическая иллюзия, на них были даже те же самые листья. Если он шел, опустив голову вниз, не обращая внимания на сумасшедшие деревья, его не тошнило и он не рисковал настолько утратить чувство направления, чтобы рухнуть лицом вперед. Участки колеи тоже повторялись, но неизменный коричневый цвет утрамбованной грязи сглаживал этот момент. Мир не начинал вращаться вокруг него, если он просто смотрел на землю.
Тем не менее у него кружилась голова – как это бывает на аттракционах из репертуара бродячих цирков, когда светящаяся труба вращается вокруг платформы, где вы находитесь, но ваш мозг считает, что движетесь именно вы, заставляя всем телом податься в сторону – и именно это Клэй и делал, идя по тропе. Когда он поднял голову, пытаясь отследить, насколько он продвинулся, извивается ли тропа перед ним или он в итоге все же добрался до места, где она начинается, голова у него так закружилась, что он пошатнулся, и ему пришлось на мгновение остановиться и закрыть глаза.
Должно быть, он слишком приналег на самогон. Бутылка шлепала его по боку, уже набив синяк на бедре. Он посасывал воду из бутылки в рюкзаке, чтобы разбавить алкоголь в желудке.
– К черту это место, – прошептал он, ожидая, пока голова перестанет идти кругом.
Клэй глянул через плечо. Каждый раз, когда он это делал, перед ним представал один и тот же вид. Последняя лошадь в караване, казалось, вообще не уменьшалась. Стук подков лошади раскатывался над тропой, ее копыта шлепали по грязи, но Клэю пришла в голову безумная мысль, что она топчется на месте, как будто животное находится на какой-то невидимой беговой дорожке.
Женщина так и держала своего обмякшего ребенка – иногда он слышал, как она воркует, ее шепот звучал одновременно мягко и резко. Несмотря на то, что Клэй двигался от нее, ее лицо теперь стало видно четче. Темное кольцо вокруг ее рта было скользкой кровью, ужасающей пародией на раскраску клоуна. Теперь ее было невозможно спутать ни с чем другим. Она слизала кровь, насколько смогла дотянуться языком.
Достало. Он сделал еще один глоток бормотухи, горькой и обжигающей. Если у него были видения, причиной их являлись самогон или истощение? Или, может быть, обезвоживание? С тем же успехом он мог быть просто пьян. По крайней мере, у него перестает давить в груди, а бесконечный поток мыслей превращается в белый шум.
У Клэя болела каждая мышца, от подошв ног до стиснутых челюстей.
Гимн общины звенел в воздухе, мелодия повторялась снова и снова.
«Да сколько, блин, куплетов в этой песне?» – задумался Клэй, закрыв уши руками.
Когда он обернулся снова, женщина опять склонилась над ребенком. Она подняла голову и уставилась прямо на Клэя, рот измазан в свежей крови. Ухмыльнулась, ее желтые зубы опять окрасились чем-то темным. Из них торчали вроде бы куски плоти, и желудок Клэя взбунтовался.
Пес рядом с ней на тропе – с длинной серо-черной шерстью, на взгляд Клэя, не слишком отличавшийся от Слэйда, – выгрызал мясо с какой-то кости, сухожилия трещали на испачканных темным и влажных, как у женщины, зубах. Клэй отвернулся. Он не хотел знать, что грызет пес.
При мимолетном взгляде ему показалось, что это отрубленная ниже колена человеческая нога. Пес дернул за мышцу, и один из концов кости шевельнулся так, словно это была лодыжка. Батончик «Clif» решительно поднялся по пищеводу Клэя – он был уверен, что увидел ногти на ногах, – и он, пошатываясь, развернулся к обочине, чтобы блевать туда.
Аккомпанируя его спазмам, в воздухе по-прежнему звучал гимн:
Что-то маленькое быстро вылетело из-за деревьев и приземлилось в центре лужи его блевотины, забрызгав ботинки Клэя. Какое-то оружие – стрела? Дротик? На одном из его концов торчали перья. Он сплюнул, горький вкус рвоты наполнял рот, и он сделал пару глотков воды через соломинку, прополоскал рот теплой жидкостью. Он присел, чтобы рассмотреть вещь, потрогать ее. Чтобы убедиться, что она и впрямь существует.
Разряд статики уколол его протянутый палец. Вещица, торчавшая из лужи рвоты, издала низкий и ровный электрический гул. Экран GPS в его другой руке пошел серыми хлопьями помех, а батарея вспыхнула ярким пламенем, обожгла руку Клэя, и он уронил ее на землю, плавящийся пластик пузырился, как лава.
– Какого хрена, какого хрена, – бормотал он, хватая ртом воздух.
Он отдернул палец, не смея прикоснуться к оружию – что, если оно ударит его током, и он упадет замертво, прямо здесь и сейчас, на этой бесконечной тропе с собакой, грызущей ногу, и женщиной с этим ее мертвым ребенком и кровавой ухмылкой. Ее воркование едва доносилось до его слуха, фальшивая нежная нота в бодрой мелодии гимна. В этот момент она как раз слизывала с губ свежую кровь, и у него мурашки побежали по коже.
